Шрифт:
— Господи, и откуда она взялась на мою голову, проклятая! Мало ей холостых парней…
А над деревней, как бы в насмешку над горем Любы Хопровой, звенел счастливый голос Алки:
…Я песню пою, мою спутницу верную,
А мне улыбается каждый цветок.
И кажется мне:
Про любовь мою первую
Шепчет степной ветерок…
Ласково шепчет степной ветерок…
Правильно сказал старый Максим Теременцев: не увидишь Алку Уралову, так обязательно услышишь.
А Сергей Хопров не только слышал, но и видел ее. Сидел на возу спиной к ней, а перед глазами — чуть веснушчатое лицо и волосы, отливающие спелой рожью; смотрел вечерами в погрустневшие черные глаза своей жены Любы, а видел другие, серые и бездонные, которые вечно посмеивались и звали куда-то… Трудно было не идти на этот зов.
Что-то необычное, необъяснимое приключилось вдруг с Сергеем Хопровым. «Вдруг» потому, что знал он Алку Уралову с малых лет и никогда не обращал на нее внимания. Росла она угловатой долговязой девчонкой, жила с Перепелихой — лучшей в селе сказочницей и песенницей — на краю села. А нынешней весной…
Пахали весной целину за Касьяновой падью. Вечером пришла Алка, села у костра и молча стала смотреть Сергею в глаза.
— Ты что ночью шатаешься по лесу, как леший? — удивленно спросил он.
Алка вскочила, прижала палец к губам. Осветило ее пламя костра с головы до ног. И увидел, впервые увидел Сергей Хопров, какой строгой, подтянутой красавицей стала Алка Уралова… А она засмеялась одними губами, сделала шаг назад и пропала в темноте.
Долго еще сидел Сергей Хопров у потухающего костра. «Зачем приходила? Что ищет ночью в лесу? — думал он. — Чудная какая-то… Верно говорят, что с замочком она внутри…»
С этого все и началось. Перестал разговаривать с ней Хопров, торопливо и виновато отводил глаза в сторону, когда нельзя было разминуться, напускал на себя равнодушный и холодный вид. А Уралова — и до чего же хитрющая! — все видела, все понимала, но лишь посмеивалась да пела свои дьявольские песни…
Все видела, все понимала не только Уралова, но и Люба Хопрова — жена. Такой уж человек был Сергей Хопров, весь на виду. И разве не догадается женское сердце, почему стал он еще замкнутее, неразговорчивее, почему уже не радуют его дети, почему уходит каждый вечер в сад, долго сидит там, на лавочке, смотрит на пламенеющий закат и курит, курит, курит…
А перед сенокосом Алка подошла к Сергею, заявила: «Председатель прикрепил меня к тебе». — «Как прикрепил?». — «Очень даже просто. На помощь. Слабосильный, говорит, стал Сережка Хопров, трудно ему будет одному на силосе». — И улыбается так, что больно глазам. А посылал ли ее председатель к нему? Об этом знают только Алка да сам председатель… И пошли с тех пор по селу разговоры. Зря пошли, потому что не было еще ничего между ними. А будет. Чувствует Сергей, что свалится он скоро в пропасть, может быть, сегодня, сейчас же… Удерживают его только печальные Любкины глаза…
Все это вспомнил Сергей Хопров, когда они ехали обратно за травой по узкой дороге, зажатой между стенами леса. Думал он и о себе, но словно о ком-то постороннем, думал с жалостью, с тоской… А чего жалеть? Нет для него иного пути, кроме этой узкой лесной дороги, нельзя сойти с нее в сторону, нельзя остановиться, хоть и ведет она к чему-то страшному, все дальше и дальше от ласковой покорной Любки, от двух вихрастых ребятишек с облупленными носами…
Осторожный, тихий голос Алки остановил его мысли.
— Сергуша…
— Чего тебе?
Долго молчала Уралова. И уж не надеялся Хопров, что заговорит она снова.
— То место за Касьяновой падью… помнишь? — донесся, наконец, из-за спины ее голос.
— Помню. А что?
— Приходи туда вечером….
Теперь долго молчал Хопров. Молчал потому, что боялся своего голоса, боялся пошевелиться. Так вот она какая, пропасть!..
— Зачем это? — хрипло произнес он, наконец.
Но Алку точно ветром сдунуло вдруг с брички: мелькнули среди деревьев ее синенькое платьишко да выцветшая бледно-розовая косынка. И уже из глубины леса донесся ее голос:
…Я песню пою, мою спутницу верную,
И мне улыбается каждый цветок.
И кажется мне:
Про любовь мою первую
Шепчет степной ветерок…
Ласково шепчет степной ветерок.
Палило солнце. Дрожал над лесом расплавленный воздух. По дороге, как по зеленому ущелью, тащилась куда-то бричка? Но куда — Сергей не знал.
Потускнели, точно вылиняли вдруг верные глаза Любы Хопровой, будто меньше стала она ростом. Когда Максим Теременцев уехал с фермы, она до вечера проплакала редкими, тихими слезами.