Родные обычно не рассказывают безнадежно больному всю правду о его болезни. Зачем расстраивать, лучше держать его в неведении или говорить только ободряющие слова. Наивные люди, они не учитывают, что кроме языка слов, есть еще язык жестов, выражений лица, взглядов. Как можно быть двадцать четыре часа рядом с умирающим и не выдать своих истинных чувств? Ласкер ничего не говорил Марте, но по тому, как она изредка взглядывала сбоку на шагающего Эммануила, как временами тяжело вздыхала, Ласкер понял - близится вечное расставание.

Ну что ж, пора! Пожил достаточно, уже семьдесят два. Честно говоря, хочется отдохнуть, перестать, наконец, шагать от доски к доске по этому проклятому кругу. Жаль только покидать Марту, оставлять ее одну. Какую жизнь прожили рядом, привыкли странствовать вместе. А тут в самое дальнее путешествие уходишь один. Как она будет жить? В запасе ни одного цента! Опять закружилась голова. Цепенеет, язык, туман застилает глаза. Марта, где ты! Все кружится перед глазами. Бело-черные фигуры, бело-черные лица. Острые углы бело-черных квадратов врезаются в мозг. Больно! Марта, прощай! Господи, как ужасно болит голова! И так хочется отдохнуть…

Здания больниц, судов и полицейских участков всегда мрачны, хотя, казалось бы, наоборот, их следовало раскрашивать в самые веселые цвета. В больничных палатах, например, радующие глаз расцветки стен или красочные картины утверждали бы больных в их желании подольше задержаться на этом свете; в полиции и судах веселые тона комнат заставляли бы преступников еще больше сожалеть о потерянной свободе.

Кабинет оберштурмбаннфюрера Шпака был одним из самых мрачных помещений парижского гестапо. Тяжелые гардины на окнах, черная мебель, огромный черный письменный стол и на нем большая черная лампа в форме гриба. Сам Шпак казался маленьким за этим огромным столом, он почти утопал в огромном черном кресле с высокой резной спинкой. Флаг со свастикой над его головой утверждал безграничную и жуткую власть этого человека: ему было дано безоговорочно решать судьбы людей, будь то побежденные французы или подданные самого фюрера. Вот почему в такой подобострастной позе изогнулся перед ним высокий, худой штурмбаннфюрер Шехтель.

–  Решение комиссии отдела славянских стран по делу Франтишека Милека, доктора наук, - подвинул Шехтель папку с документами грозному начальнику.
– За саботаж - расстрел.

–  Расстрелять, - решительно произнес Шпак, подписывая документ с приговором.

Дело Марселя де Антуана, сотрудника французской газеты, - протянул Шехтель другую папку.
– За агитацию против фюрера и великой Германии - расстрел.

Шпак молча подписал протянутую бумагу.

–  Александр Алехин - чемпион мира по шахматам, - доложил о новом деле Шехтель. Шпак внимательно посмотрел в глаза Шехтелю.

–  Что решили?
– спросил он.

–  Ничего. Оставили на ваше усмотрение.

–  Прочтите документы, - скомандовал Шпак.
– Только короче, самое существенное.

Шехтель полистал бумаги и начал читать.
– В первую мировую войну сражался добровольцем против; немцев, награжден двумя георгиевскими крестами. Шпак с сомнением покрутил пальцами.

–  Это еще ничего не значит. Продолжайте, - произнес он.

–  Четыре года работал у большевиков, - продолжал читать Шехтель.
– С 1917 по 1921 год. Следователем, переводчиком. В двадцатом году на олимпиаде в Советской России занял первое место и таким образом стал первым советским шахматным чемпионом. В 1921 году выехал в Европу для участия в международных турнирах и играл в них до 1927 года. После матча с Капабланкой остался в Париже, но эмигрантов сторонился.

После небольшой паузы Шехтель продолжал:

–  Много раз в печати восхищался Советами. Трижды слал телеграммы - поздравления с годовщиной Октября.

–  А телеграммы напечатаны?
– спросил Шпак.

–  Да, в «Известиях»… Разрешите дальше?

Шпак утвердительно кивнул головой. Шехтель продолжал читать.

–  Как «красный» в 1937 году изгнан из среды русских эмигрантов Парижа. Вот одна из его статей: «Всю мою жизнь, особенно после того, как я завоевал звание чемпиона мира, меня именовали врагом Советов, что было особенно больно потому, что делало невозможным контакт со страной, где я родился, которую я никогда не переставал любить и которой не переставал восхищаться».

–  Недвусмысленно сказано, - покачал головой Шпак.

–  В 1939 году, - продолжал Шехтель, - на олимпиаде в Аргентине отказался играть с немцами и в знак протеста увел с собой команду Франции, подчеркивая свою неприязнь к немцам. Когда все шахматные мастера остались в Америке, он вернулся в Париж, чтобы сражаться с имперскими войсками. Взят в плен в форме французского офицера… Столько данных, - добавил Шехтель от себя, - достаточно для…

Шпак молчал. Он вышел из-за стола и прошелся несколько раз по кабинету. Шехтель продолжал стоять, следя глазами за движущимся начальством.

–  Я с вами совершенно согласен, - произнес Шпак, подойдя к Шехтелю.
– Ну… на счет этого.
– Он неопределенно помахал рукой.
– Но вот что меня останавливает. Мы действуем на оккупированной территории только одной грубой силой, пора предпринимать иные меры. Сегодня мне звонили об этом из Имперской канцелярии, советовали придумывать что-нибудь сугубо мирное. И вот сейчас мне пришла в голову интересная мысль:

а не устроить ли нам международный шахматный турнир. Что еще может быть более мирного, чем шахматы?