Игра вслепую ошеломляет того, кто первый раз ее наблюдает. Как шахматист может запомнить тридцать сложных, запутанных партий? Сражение в таких сеансах длится в течение семи часов, а то и больше, в партиях делается в среднем по сорока ходов. Каждый из противников уже с самого начала старается пойти особым, отличным от соседа путем, причем многие участники, иногда, умышленно запутывают своего «слепого» противника необычным ходом. Сеансер в течение длительного времени должен держать в уме весь ход борьбы на тридцати досках, помнить расположение каждой пешки, каждой фигуры. Работа непонятная для обычного человека! Она более удивляет, чем арифметический трюк циркового феномена или мастерство пианиста- Виртуоза, играющего на память множество сложных сонат.

Игра вслепую требует особых качеств мозга и своеобразной тренировки. Даже крупнейшие шахматисты, например Ласкер, Капабланка, Нимцович, редко играли больше чем одну-две партии вслепую. Алехин беспредельно любил шахматы и он не мог упустить возможность познать методы «игры, не глядя на доску», испытать особые «колдовские» ощущения, которые эта игра вызывает.

Начало сеанса развертывалось довольно быстро. Каличка по очереди двигался от доски к доске и делал ход, который сообщал ему Алехин. Не медля ни секунды, он передавал ответ противника. То и дело слышался его голос:

–  Седьмая доска: дэ-семь, дэ-пять! Девятая доска: конь эф-шесть! Алехин тут же говорил свой ответный ход. Так Каличка сделал несколько кругов. Пока игрались известные теоретические варианты, Алехину думать особенно не приходилось, но вскоре темп игры явно замедлился: чемпиону приходилось вспоминать сделанные ранее ходы, уточнять в памяти расположение фигур. Он по нескольку минут думал над ходами.

Вскоре в зале воцарилась обычная обстановка сеансов. Соседи консультировались друг с другом, оценивая качество намеченного хода, к ним присоединялись и зрители. Завязались споры, слышались взаимные колкости, рассуждения о сделанном ходе, о позициях. Мастерство Алехина удивляло противников, они никогда не видели ничего подобного. Особенно активно обсуждал ход сеанса маленький рыжий немец с авиационными петличками.

–  Что ни говорите, а здесь кроется какой-то обман, - уверенно заявлял соседям летчик.
– С тридцатью вслепую! Этого же не делал ни один шахматист.

–  А вот Алехин сделал, - подзадоривал летчика сосед.

–  Фокус, определенно фокус, как в цирке, - не сдавался немец.
– Где-нибудь у него спрятан механизм.

–  Вот здесь, - показывал сосед себе на голову.
– И неплохой механизм.

Летчик вдруг заволновался и вылез из-за стола.

–  Я его сейчас проверю, - хитро подмигнув, заявил он.
– Я запишу позицию и попрошу Алехина ее повторить.

Вынув из кармана блокнот, он переписал расположение фигур и направился в соседнюю комнату. Здесь он внимательно смотрел на Алехина со всех сторон, пытаясь заглянуть ему под полу пиджака, в карманы. Наконец он обратился к чемпиону мира.

–  Вы меня простите, герр Алехин, - сказал немец.
– Я девятнадцатая доска. Не могли бы вы сказать, каково мое положение.

–  Неважное, хотя внешне все выглядит благополучно, - улыбнулся Алехин.

–  А можете вы сказать расположение моих фигур?

–  Пожалуйста, - согласился Алехин, и быстро стал перечислять: - Белые: король жэ-один, ферзь е-пять, кони цэ-три и же-четыре, пешки а-два, бэ-два…

–  Хватит, хватит!
– поспешил остановить чемпиона летчик, едва успевавший следить по бумажке за речью Алехина.
– И вы можете это сделать на всех тридцати досках?

–  Да, - ответил Алехин.

–  Это феноменально!
– невольно восхитился немец.
– Скажите, господин Алехин, откуда у вас такое искусство игры?

–  С потолка, - буркнул Алехин, которому этот рыжий мешал думать.

–  То есть… как это?
– растерялся немец.

–  Очень просто. Однажды я прибил над своей кроватью на потолок шахматную доску. Каждое утро и каждый вечер я разбирал на ней партии безо всяких фигур. Вот и научился.

Немец растерянно глядел в глаза Алехина, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Наконец, поблагодарив Алехина, он отправился к своей доске. Тотчас к нему подошел Каличка.

–  Вы играете на девятнадцатой доске?
– спросил чех.

–  Я, - ответил летчик.

–  Я уже был у вас, вы уходили, - произнес Каличка.
– Алехин играет ферзем на же-семь и объявляет вам мат в три хода.

Немец схватился за голову под дружный смех соседей и зрителей.

–  Проверил!
– заливались офицеры.
– Вот тебе и механизм! Мат в три хода!

–  Пятая доска прекратила сопротивление, - сказал Каличка Алехину, войдя к нему в комнату.

–  Вы видели, какой интересный эндшпиль был в этой партии, - радостно сообщил чеху чемпион мира.
– Точно такое же окончание я выиграл у Романовского в Петербурге тридцать лет назад. Только там черная пешка стояла на а-шесть. Любопытный эндшпиль, жаль, что немец защищался не лучшим образом.