–  Великий труженик, - кивнул головой Ласкер вслед Кмоху.

С минуту они сидели молча. Чесс, спрыгнув с колен Ласкера, терся о ногу Алехина, изредка лениво ударяя лапой по развязавшемуся шнурку.

–  Вы любите животных, - не то спросил, не то просто сказал Ласкер.

–  Да, - подтвердил Алехин.

–  А людей?

–  Я мало видел от них ласки, - устало произнес чемпион.

Опять воцарилось молчание. Ласкер монотонно, с какой-то раз и навсегда установившейся закономерностью затягивался спгарой; Алехин нервно курил и мял в руках сигареты. В кружке Эйве не слышно было больше смеха; может быть, гроссмейстеры и мастера принялись составлять очередные корреспонденции.

–  Где, по Вашему, Эйве мог сыграть лучше в седьмой партии?
– неожиданно прервал молчание Алехин.

–  Ферзь цэ-два вместо е-четыре, - ответил Ласкер.

–  А если тогда шах на эф-шесть и ладья же-один?

–  Я это смотрел. Тогда следует простое ферзь бэ-два.

–  Ну, а если вместо ладья же-один, е-пять, е-шесть?
– допытывался Алехин.

–  О, это плохо! Тогда ладья а-восемь на е-восемь, и теперь уже на ладья же-один следует блестящий удар - слон а-шесть! Великолепный удар!

Два шахматных кудесника с завидной быстротой анализировали острую позицию седьмой партии. Им не нужно было доски: они четко видели перед собой все шестьдесят четыре черных и белых клетки, в их мозгу учитывалось каждое движение любой из множества фигур. Они считали варианты, в различных комбинациях и последовательности переставляли боевые силы, чтобы затем вновь вернуться к исходному положению и вновь бросить фигуры в атаку. И ни одной ошибки не допускал тренированный мозг, выполняя работу, для обычного смертного казавшуюся колдовской.

–  Но, все же, зря вы сыграли же-четыре, - вернулся к дебюту седьмой партии Ласкер.
– Чересчур азартный ход. Зачем вам рисковать? Ваши замечательные комбинации основаны на солидной базе, они не требуют азарта, риска.

–  Я же говорил вам. Тут играют роль причины далеко не шахматные, - оправдывался Алехин.

–  Я понимаю. В жизни каждого человека бывают трудные моменты. Но у вас есть любимое искусство. Шахматист испокон веков находил утешение и отдых в самой шахматной партии, в творчестве.

–  Творчество!
– воскликнул Алехин.
– А для кого? Кому нужны х мои победы, красивые партии? Французам? Голландцам? Кому?! Где они, эти шахматные ценители?!

В этот момент радио провозгласило:

–  Москва вызывает доктора… Эйве.

Сердце Алехина на миг сжалось, затем лихорадочно заметалось в груди. Когда телефонистка произнесла «доктора», у него мелькнула вдруг мысль, что это его, доктора Алехина, вызывает Москва. Ошеломление, радость, испуг, растерянность, восторг - сколько чувств пережил он в эту секунду. Когда же дикторша добавила «Эйве», Алехин смущенно опустил глаза, боясь выдать свои переживания. Кого хотел он обмануть! От кого скрывался! Перед ним сидел человек, всю жизнь изучавший силу и слабости людского характера, доктор психологии, мыслитель, принесший в шахматы элементы науки о борьбе и движении человеческих чувств.

Дав Алехину возможность немного оправиться, Ласкер спросил:

–  Вы переписываетесь с Москвой?

–  Нет. С тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

–  Разве у вас нет там друзей?

–  О, много!
– воскликнул Алехин и добавил: - Были.

–  Меня просили передать вам привет Григорьев, Левенфиш, Романовский, Дуз-Хотимирский. Вас очень любят в России.

Алехин внимательно посмотрел в глаза собеседника.

–  Вы перепутали глагол, доктор, - сказал он.
– Не любят, а ругают.

–  Подумаешь! Какое это имеет значение!
– махнул рукой Ласкер.
– Ругань человека любящего во сто крат ценнее похвалы ненавидящего. Если хотите, даже похвалы равнодушного. Любят вас в России, я вам говорю. Это можно было прочесть в глазах любого русского, когда он начинал говорить о вас; эта любовь была заметна в том, с каким вниманием разбирают там ваши партии, читают ваши книги. Ну, а если ругают иногда, то ведь за дело же?
– дружелюбно усмехнулся экс-чемпион мира.

Алехин не отвечал. Задумавшись, он смотрел куда-то вдаль, прямо перед собой.

–  Какой город Москва!
– продолжал Ласкер.
– Шахматы там вроде божества. Капабланку и меня на Волхонке около садика Музея изящных искусств встречали шпалеры любителей. А как будут встречать вас!

Незаметно, а может быть, умышленно Ласкер коснулся самых потаенных мыслей Алехина. Как будут встречать его в Москве?
– этот вопрос все чаще задавал он сам себе в последнее время. Он знал и помнил Москву, помнил уютный садик у Музея изящных искусств на Волхонке. Помнил здание, где игрался Московский международный турнир, где сотни москвичей каждый вечер ожидали выхода корифеев шахматного искусства.