Карои Лесай жестом левой руки пригасил крики, глянул на меня и продолжил:

— Итак, первый голос мой. Пусть эта скромная веточка с облетевшими листьями не даст забыть вновь избранной княгине, что красота, радость и прелесть присущи не одной только юности, и что когда-нибудь потом, не менее прекрасной для каждой из вас может стать утешительная зрелость! Карои Лесай выхватил из-за спины легкий двуручный меч, возложил на оконечность клинка веточку жимолости, осторожно опустился на одно колено, одновременно и плавно протянув острие меча в сторону одной из девиц, избраннице. Лерра — это была она — побледнела и замерла, еще не в силах поверить в случившееся, но выдержала сладкий удар и непослушной рукой взяла веточку с острия воинского клинка.

Я сделал шаг вперед, оказавшись рядом с коленопреклоненным стражем, и в точности повторил все его движения, протянув Лерре веточку цветущей жимолости на острие своего Брызги. Поначалу предполагалось, что я произнесу несколько хвалебных слов насчет цветущих лепестков, похожих на юные годы, во-первых свежестью своею, во-вторых чистотой, в третьих… ну и так далее… Но удержался и правильно сделал, ибо слова здесь были излишни. Единственно, я исподволь сделал так, чтобы тонкий и тихий аромат цветущей жимолости распространился по всей площади…

Вторую веточку Лерра уже брала смелее, но все равно глаза ее ничего не видели вокруг, в сей миг она плыла среди молний и радуг всеобщего восхищения и зависти по самому краю своего сознания, а бедное сердце ее трепетало от ужаса и счастья.

Красива ли она была на самом деле? Я же говорю: не уродлива, а после моих мелких поправок и, что гораздо важнее, после нашего с Карои представления — ее красота в глазах односельчан стала просто неземной…

Которая там Рузка?… А этот где… Эязу?… Угу, вон он… Глаза у него стали размером с кузнецовы кулаки, смотрит на нее не отрываясь — прозрел, наконец… окаменел, словно ящер на морозе… Бедная Рузка.

Потом опять был трактир, гуляли в узком кругу: мы с Карои и дюжина приглашенных гостей, из деревенской знати, во главе с семейной парой, счастливыми родителями новоиспеченной красавицы… Даже кузнец Боро Кувалда поприсутствовал некоторое время. Но кузнец уже не соревновался со мною в выпивке: опрокинул пару кружек кремового и со всем уважением откланялся, отправившись "на боковую, заказов на завтра навалили цельную гору, надобно выспаться"… Я пил умереннее обычного, а Карои разошелся, не в пример себе: до дна выцедил неразбавленный кубок кремового. Впрочем, ему для этого понадобился целый вечер, так что с тем же успехом он мог бы попытаться опьянеть с помощью глотка простой колодезной воды… Кстати говоря, в разгар скромного ужина, скользнул в трактир дозорный и что-то на ухо доложил (а я подслушал!) своему главному… Тот кивнул бесстрастно и дозорного отпустил. Да, есть, оказывается, неподалеку и горячий ключ, и белые цветущие ветки. Эх, Кари, Кари… И откуда в людях такая болезненная недоверчивость к словам товарищей и соратников? Она мне по сердцу.

Этой ночью, как и накануне, счастливые случайности продолжали меня преследовать: стоило мне, вместо сна, выйти за ворота моего временного жилища и направить свои стопы в сторону озера, как слух мой, а потом и зрение наткнулись на обнимающуюся парочку: Эязу обнимал Лерру, а Лерра Эязу. Бедная Рузка — где она сейчас, что чувствует, о чем думает?… Обнимались и препылко, но пока еще целомудренно… И говорили, говорили бесконечно… повторяя почти одно и то же, почти одними и теми же словами… Для постороннего, вроде меня, воспринимаются сии откровения нудновато.

"На всю жизнь!.." "Честно-честно???" "О, да, любовь моя!" "И больше никогда и ни с кем???" "Никто и никогда, только ты! Только тебя одну!"

Слышал я уже все это, тысячи тысяч раз слышал… И знаю цену подобным словам, она та же, что и всегда, то есть — сотня дюжин за ломаный полумедяк. Однако, в этот раз, мнится мне, настойчиво мнится: они говорят искренне, и они говорят правду. На всю жизнь… на всю оставшуюся «ихнюю» жизнь…

Но что мне до них всех, до человецев и до судеб их?

У нынешнего государя, Его Величества Токугари Первого, нет прозвища среди подданных, ибо как император он его еще не заработал, ибо слишком недавно воссел на трон, а вот у его покойного отца такое прозвище было: Капкан! Да, Капкан, — очень уж он был скрытный, терпеливый и безжалостный, даже ближайшие к нему боялись его неустанно, каждый день, справедливо подозревая, что капкан в башке у старого императора всегда заряжен и редко разжимается, дабы выпустить захваченное в живом, или хотя бы не попорченном виде…

Старикан мертв, но лучшие люди империи, выполняя его повеление, стоят дозором на западной границе и ждут непонятно чего… Они — там, а я здесь, они согласно приказу, а я — так… по собственной прихоти…

Послушав издалека грохотание двух любящих сердец, Эязу и Леры, я отправился «домой», на боковую, но не спать, а потому что решил преодолеть собственную лень и долететь разумом до западных границ, глянуть, как они там готовятся к главному событию современности…

Ну… долетел, глянул… И так-то взгрустнулось, аж сердце захныкало, так-то лень было возвращаться с запада на восток, ибо я чуял внутренним своим чутьем: на западе, на западе, на западе будет поджидать меня эта… как ее… Судьба. Нет, нарочно вернусь на восток, ибо Я — главный надо всем сущим, в том числе над склонностями моими и над будущим моим! Судьба! Да я сам кую все судьбы мира, свою и чужие!.. Если и не все — то любые. Сам определяю, где и как эти судьбы пристраивать.