— Вставай уж. Ах, кто бы мне мои печали исцелил…

И исчезла. Тотчас вернулись звуки в неприветливый мир, лента дыхания изо рта бегущего Керси Талои порвалась на мелкие клочки и растаяла в морозном утре.

— Ваша светлость!

— Моя… вроде бы… У-ух… Это ты, Керси… Жив, это… хорошо…

— Я ваша светлость! Я!

— Ох… Ух, тяжко мне… Ну-ка… помоги подняться… Холодно лежать… Ты чего это? Никак, хнычешь?

Керси Талои, упав на колени подле маркиза, попытался размазать булатной рукавицей слезы по бледным щекам — только нос исцарапал.

— Никак нет, ваша светлость! Просто… что вы живы!

— Да?… Ну, а что… со мною… сделается?… Слабость… руки не поднять… Керси! Меч!!! — Все еще лежавший навзничь маркиз подпрыгнул — со спины и прямо на ноги! — его шатнуло локтя на четыре в сторону… Устоял.

— Что такое, ваша светлость!?

— Где мой… А… я на нем лежал, оказывается! Цел-целехонек… Давно я… так… не уставал. Похоже, мы победили. А, Керси?

Керси Талои неловко взмахнул мечом в правой руке, поколебался и сунул его за спину, в ножны.

— Похоже на то, ваша светлость.

Хоггроги Солнышко лизнул ладонь и стал оглядываться.

— Похоже. Только вот, от врагов — нам, в победу и радость — ни трупа, а вся окрестность нашими усеяна. Еще кто жив? А, вижу. Пойдем туда, к Санги, и тоже умоемся. Что там — кони?

Оказалось, что в буре последних событий не выдержали и кони, погибли от непонятной магии все до одного. Эх, Кечень, Кечень…

Трое оставшихся в живых рыцарей более всего на свете хотели спать. Не горевать по погибшим друзьям, даже не радоваться неожиданной победе, подарившей им троим жизнь, а всему сущему окрест избавление от Морева, но просто спать, здесь же, у огня, прямо на мерзлой земле… Нельзя, сначала необходимое. Тела чародея Татеми Умо, рыцарей Цаги Крикуна и Тивери Камбора положили рядом, укрыли походными одеялами. Знамена свернули и заложили камнями…

— Хогги, Керси, хватит того. Все равно вокруг на десяток долгих локтей ни зверя, ни демона, не тронут. Сюда идите, я еще немного вас подлечу, бодрости впрысну — и пешочком…

Маркиз Короны восстанавливал силы прямо на глазах: его уже не шатало на ходу, лицо постепенно утрачивало синюшную бледность, принимая прежний цвет, а вот Керси двигался так, словно бы он никакой не рыцарь, а сонная муха зимой — это напряжение сошло с него и увело за собой остаток сил. Санги Бо приготовил на костре какие-то страшные колдовские отвары — и сам ожил, и юного рыцаря взбодрил, но маркиз Хоггроги, с подозрением нюхнув от котелка, фыркнул и отказался.

— Ну, что пора, дядя Санги?

Санги Бо хотел было кивнуть, но осекся и прислушался к себе… вытянул руки вперед — трясутся. Глянул на молодых рыцарей и скривился горько. Морево закончилось, но последствия зловещей моревной магии убьют всех троих еще до полудня, если они вот тотчас не сделают передышку… Выбирать не приходится.

— Нет. Как главнокомандующий и посланник империи я имею право в исключительных случаях — под ответ перед империей и государем и на благо империи и государя — отменять в походе даже императорские указы. В силу этого, я приказываю вам обоим лечь и заснуть. Сие не промедление, но — воинская необходимость. Сейчас утро. Где-то через час после полудня я вас разбужу, и вот тогда уже — поход. Ясно?

— Но…

— Отставить, маркиз! Всем всё понятно?

— Так точно!

— Так точно!

— Выполнять.

Солнце медленно катилось по небу где-то там, над облаками, земля чуть подтаяла и образовался тончайший слой слякоти поверх промерзшей за ночь почвы: вроде бы и не скользит, и ступать не мешает, а устаешь… Или это прежняя усталость новою прикинулась?

— Судари рыцари, Хогги, Керси! Вот перепутье имперских дорог. Какие будут мнения?

— Пусть Керси говорит, дядя Санги, я в этих местах знаю только то, что на придорожных метах начертано.

— Гм. Мы стоим на перепутье имперских дорог. Вот эта вот — как бы окружная, идет вдоль всех сухопутных границ империи. Та, по которой мы до сего мига путь держали — идет вглубь империи, в столицу. Чуть далее по ней, с разрывом в один долгий локоть устроены один за другим два отростка, две удельные дороги. Справа от нас та, что поведет в удел Камборам, а слева — к князьям Та-Микол. — Керси помешкал мгновение и не удержал колючку на языке. — Я бы побился об заклад с кем угодно, что мы пойдем одесную.

— Ты угадал, щенок лопоухий. Только не оттого, что я чего-то там помню или боюсь, но барону-наследнику надобно весть объявить. Да и ближе туда на пару долгих локтей, а для меня сейчас это во сто крат важнее любой вековой вражды. Будь наоборот — к князьям бы нагрянули, спать хочу.

Утро окончательно проснулось и съело мою полную луну, и не на что стало выть. Надо… ну… двигаться дальше куда-то… Теперь мне и искать-то ничего особенно не надо. Я хоть и не добыл зернышка, я выдал себя, проявил себя. Теперь меня будет видно и оно само меня найдет. Но это не значит, что я собираюсь лежать год или столетие на деревенской печи, в тихом ожидании, пока свершится предначертанное. Вовсе нет, я сам буду его искать. Просто ездить туда-сюда, как раньше ездил, и искать, как раньше искал. Вся разница в том, что жажда моя, любопытство мое — поубавились. То есть, к зернышку поубавились, а земные — жажда и любопытство — остались, хотя уже и ненадолго…