Он снова за рулём. Машина кажется теперь особенно лёгкой, дорога – гладкой и приветливой. Тени тянутся теперь поперёк дороги справа налево, солнце стоит низко над полями. Появились явные признаки юга и приближения большого города – это стало заметно по цвету и виду зелени, по частоте перекрёстков, автобусных остановок. И наконец, в сиреневой предзакатной дымке справа внизу заблестело зеркало Хаджибеевского лимана. Конец пути близок. Он застыл за рулём, гордо глядя вперёд. Позади целый день дороги с необычным напряжением, на одной бутылке кофе. "Маяк" заливается модерновой эстрадной мелодией. Можно идти на нормальной скорости, не давая себя обгонять. Цель близка.

Солнца уже не видно, воздух становится голубовато-серым, а дорога – широкой и прямой, как стрела, он знает, что так будет уже до самой Одессы.

И прямо над этой дорогой неподвижно стоит в небе большой самолёт, опираясь на два столба дыма, уходящих к земле от его реактивных двигателей. Обман зрения, возникший от сложения скоростей, создал эту дивную иллюзию, и обыкновенный лайнер, поднявшийся с одесского аэропорта, вдруг превратился в апокалиптическое знамение. Он не мог оторвать глаз от этого зрелища, которое, ему казалось, каким-то образом венчало события этого дня, придавая им особую значимость. Знамение чего-то кончающегося и чего-то приходящего ему на смену.

Оставаясь всё так же неподвижным, самолёт медленно уплыл из его поля зрения. Впереди снова была только окаймлённая посадками прямая дорога. Но и она должна была скоро кончиться.

(Второй эпилог)

Опять разрешили выезды. Встрепенулись отказники, беспокойно зашевелились остальные.

Сеня с Фаиной, просидевшие десять лет в отказе, были вызваны и получили разрешение. Теперь Фаина агитирует нас ехать тоже, берётся организовать вызов.

Агитация её ни к чему, нам ехать незачем, а главное – уже поздно, я терпеливо объясняю ей это. Она грозится говорить с Женей, это меня немного пугает. Как бы он не поддался под напором темпераментной тётушки, тогда прощай наконец-то обретенный зыбкий покой…

Этот Женя…

Замечено, что те, кто в раннем детстве были невозможными скандалистами и сорвиголовами, с возрастом превращаются в спокойных и кротких людей – и наоборот. Увы, Женя – как раз второй случай.

В раннем детстве мы не имели с ним забот: хороший, послушный ребёнок. Четвёртый класс, пятый, шестой, седьмой… Книги, гитара, велосипед, рыбалка, академическая гребля… Красивый мальчик, приятное чувство, когда идёшь с ним и люди оборачиваются.

Но постепенно начинается тот самый "переходной возраст". Оля теряет над ним контроль, о бабушке нечего и говорить, один я ещё иногда справляюсь. Ко всему пропал интерес. Товарищей в доме не бывает (о подругах нет и речи). Отзывается обо всех скверно, все у него подлецы, дураки и даже алкоголики (увы, последнее оказывалось правдой). Угрюмость, раздражительность и вместе с тем какая-то подспудная растерянность. Отметки стали хуже, хотя долго и мрачно сидит над уроками. В какой-то момент появилась болезненная мысль – да он просто мало способен, из-за этого вся беда…

В десятом классе как-раз к выпускным экзаменам у него оказался гидраденит, его оперировали, он с трудом передвигал ноги, огрызаясь на малейшее слово сочувствия. Экзаменационное сочинение по русской литературе писал стоя. Тем не менее окончил школу с отличным баллом. Благодаря этому, сдав всего два экзамена на отлично, поступил в Таллинский политехнический на механический факультет. Почему в Таллинский и почему на механический? Не хотел даже пытаться поступать в Киеве, а механический потому, что было вообще безразлично, на какой – интереса не было ни к чему.

Приглаженная и чужая Эстония. Я прощаюсь с ним у входных дверей общежития, он радостно возбуждён и не скрывает своего желания, чтобы я ушёл поскорее. Последние назойливые родительские наставления – и вот я уже в вагоне, и поезд уже отошёл от малолюдного тупикового вокзала, я смотрю на бегущую соседнюю колею, которая медленно и плавно отходит в сторону и, постепенно заворачивая, скрывается за надвинувшимися постройками. Вот так разошлись теперь в разные стороны наши жизни. Да, у меня слёзы на глазах, что поделаешь…

Но всё непредсказуемо. Через год он, отчислившись, возвращается в Киев. Из-за чего именно не сложилась его таллинская жизнь – и сейчас неизвестно. Наверное, он оказался слишком впечатлительным и уязвимым для ранней самостоятельности. Начал с увлечения независимой европеизированной жизнью, получил первый приз на общеинститутском математическом конкурсе, появилась однокурсница Рита, и мы с Олей уже строили планы относительно будущего. Потом что-то произошло, Рита оказалась заблуждением, настроение омрачилось, жизнь в общежитии стала невыносимой, учился с трудом и отвращением.