Федька остановился и неожиданно выложил новый план, поразивший Витьку простотой и доступностью.

— Верное дело! — сказал он. — Так к военкому не пробиться... Надо прийти сюда вечером и ждать его хоть до утра. Не будет же он сидеть там целую неделю.

Вечером, как только Федькина мать ушла в ночную смену, ребята опять примчались к военкомату. Двор в эту пору был совсем пустым, ни одного человека. Сквозь замаскированные окна просачивались тоненькие полоски света — чуть приметные в темноте ниточки.

— Значит, не ушёл ещё! — обрадовался Витька.

— Теперь глядеть в оба, — шепнул Федька. — Не прозевать бы.

В окнах, откуда просачивался свет (Маскировка не очень-то», — отметил про себя Федька), увидеть ничего не удалось. Ребята подобрались к крыльцу, тихонько приоткрыли дверь и, не удержавшись от искушения, шмыгнули внутрь. В конце длинного коридора тускло светила лампочка, на полу лежали мешки с песком, вдоль стен стояли некрашеные, свежеобструганные скамейки.

Пока ребята, замешкавшись, стояли в нерешительности, дверь в конце коридора вдруг распахнулась и из неё вышел долговязый военный, перетянутый портупеей. Дежурный! Отступать поздно. Тот увидел их, строго прикрикнул:

— Это ещё что такое?! Откуда вы взялись, орлы — вороньи перья?! — Подошёл ближе и, поглаживая подбородок, хитровато прищурился: — А-а, догадываюсь: вам, конечно, военком нужен?

Федька выступил вперёд:

— А он здесь — товарищ военком? Ещё работает, да?

— На фронт он вас всё равно не возьмёт, — устало сказал дежурный. — Поняли?

— Почему же не возьмёт?

— Ха! Вот стукнет хотя бы по семнадцать — заходите, милости просим. А теперь — шагом марш! Ну, вояки... Одних только вытурил, другие заявились... Хоть часового ставь.

Ребята присели на скамейку у забора, думая, что же теперь делать: дежурный здорово их озадачил. Молчали. Воздушная тревога ещё не началась, в небе пока всё было тихо и скучно, как в обыкновенном небе — ничего, кроме далёких звёзд и широкоротой бледной луны.

— Значит, военком не пошлёт нас на фронт? — печально спросил Витька. — Как же тогда?

Федька угрюмо молчал.

Рядом и на многие километры вокруг лежали улицы, бульвары, площади, стояли сотни, тысячи домов, работали заводы, электростанции, ходили трамваи, троллейбусы, метро. И было странно, неправдоподобно странно представить огромный город с населением в несколько миллионов человек, утонувший, затаившийся, без единого огонька в темноте подступающей ночи — стоял он и жил, словно прикрытый гигантским чёрным покрывалом от фашистских бомбардировщиков. А они, тяжело груженные бомбами, утробно гудя моторами, шли и шли на него целыми армадами, хищно подкрадывались из ночи в ночь. И когда городу становилось невмоготу, грозила близкая опасность, он ощетинивался яростным зенитным огнём, колющими лезвиями прожекторов — начиналась жестокая схватка...

Но пока тревога ещё не началась, хотя время её приближалось. Тускло, почти слепо освещая дорогу через щелочки в заслонках фар, изредка проезжали автомобили, проходили вдоль забора, тихо переговариваясь, люди. Настороженная тишина стояла кругом. Казалось, вот сейчас, с минуты на минуту, раздастся знакомый привычный голос в репродукторе: «Граждане, воздушная тревога!» — и загудят, заревут окрест паровозы и заводские гудки, завоют сирены, оповещая город об очередном налёте.

Они продежурили ещё около часа, совсем уж было потеряли всякую надежду, как вдруг калитка скрипнула, распахнулась и из неё вышел невысокий человек. Военком. Военный комиссар! Разве можно не узнать его?! Едва он поравнялся с ребятами, они, как по команде, вскочили, загородив ему дорогу.

— Товарищ военком! Товарищ военный комиссар, мы хотим узнать...

Он остановился, ничуть не удивившись, провёл ладонью по лицу и, как старым знакомым, сказал:

— А-а, это вы. И охота вам меня опять караулить?

— Нет, товарищ комиссар, мы первый раз...

— Выходит, обознался? — Военком пригляделся к ним. — Не разобрал в темноте. Думал, это вы меня вчера атаковали. Ну, извините, обознался, — другие, значит, были... Что ж, и от вас, вижу, легко не отделаешься. Присядем-ка. — Он опустился на скамейку, закурил, глубоко утопив спичку в ладонях. — Что-то тревога нынче вроде бы малость запаздывает. Фрицы, сволочи, аккуратны.

Ребята не спускали с него глаз.

Военком немного помолчал, куря папиросу, потом неожиданно сказал:

— На фронт, значит, хотите. Ну-ну, это хорошо...

Федька, обмер: «Ух, до чего же здорово сказал военком!» В эту минуту он был для него самым справедливым человеком на свете.

— Ну вот что, друзья мои, — произнёс военком. — На фронт я вас возьму. Обязательно возьму! Но скажите мне честно, что вы умеете делать? Ведь там не только «ура!» надо кричать — вот в чём вопрос. Фронт — это труд. Тяжёлый, изнурительный, опасный труд! Вот ты, например... — Он неожиданно взял Федькину руку повыше локтя. Пощупал мускулы. Федька что есть мочи напружинил их. — То-то и оно... Рано вам браться за эту работу, она не всякому взрослому по плечу. Вот подрастёте, окрепнете — тогда и приходите. Согласны? Ребята обиженно молчали. Военком продолжал:

— Что ты будешь делать на фронте? Оружие знаешь, стрелять метко умеешь?

Федька стушевался:

— Я? Мне уже пятнадцатый. — Он, конечно, год тут же прибавил. — Азбуку Морзе учил в школе, в радиокружок ходил. А вообще я бы в десант...

— Радиокружок — это хорошо. А с парашютом прыгал? Машину водить, военную карту читать, ориентироваться на местности умеешь? Может, ты немецким языком в совершенстве владеешь, а? Вот если бы ты всё это умел и знал, — неожиданно заключил военком с едва уловимой хитринкой, — хоть завтра отправил бы тебя на задание... И на возраст не поглядел бы... А ты чего притих? — обратился военком к Витьке.