Он должен допросить ее, твердо решил он. Он уже знал, каким образом все это будет происходить. Сначала она будет лгать. Потом попытается пустить в ход свои женские чары. Он посмотрел на ее улыбающееся лицо, когда она обнимала главного героя. На секунду де ла Барка закрыл глаза: он, пожалуй, поддастся ее чарам.

А потом заставит ее заплакать. Он заставит ее закричать и забиться в истерике. И тогда она расскажет ему, где она была четвертого июля, в день, когда был убит Бенджамин Уэстфолл.

Все-таки определенно некоторые стороны его профессии были приятнее других.

– Сегодня ты был великолепен. – Миранда смотрела, как Шрив снимает грим.

– Я всегда великолепен, – ответил он, отклеивая накладные брови и складывая их в коробку.

– Но сегодня было нечто особенное.

Он снял с головы парик Орсино и повесил его на болванку.

– Занятие любовью днем, – улыбнулся он, – самая полезная вещь для хорошей игры.

– Как твоя голова?

– Лучше не бывает. – Он закрыл лицо полотенцем, снимая остатки грима.

– Хотела бы я верить, что ты говоришь правду.

Он отбросил полотенце и резко повернулся на стуле. Улыбнувшись ей своей самой обворожительной улыбкой, он поманил ее пальцем.

– Позвольте, мадам, продемонстрировать вам это. Вы избавитесь от всяких сомнений и улыбнетесь, убедившись в твердости ваших знаний.

Она медленно улыбнулась ему в ответ; легкий румянец появился у нее на лице.

– Я верю тебе. А продемонстрировать это ты можешь позднее.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

С преувеличенно тяжелым вздохом он поднялся.

– Я еще вернусь. Думай обо мне, пока меня не будет. – Он взял ее за подбородок и поцеловал долгим и страстным поцелуем.

Театр начал пустеть. Рабочие сцены убирали декорации и расходились. Актеры переодевались и разгримировывались. Поодиночке и парами они покидали театр.

Мужская уборная была пуста. Шрив зашел в одну из кабинок и сел, сжав голову руками. Он отлично играл сегодня, но какой ценой это ему далось? Сильная головная боль вызывала у него тошноту. Если бы у него в желудке было хоть что-то, в антракте ему наверняка пришлось бы покидать сцену. Хотя он сомневался, хватило бы у него на это сил.

Сколько еще времени он сможет притворяться?

Ответ был ему известен. Он будет продолжать до тех пор, пока боль не исчезнет. Он успокаивал себя лишь тем, что как любой жизненный опыт, эти ощущения сделают его игру еще убедительнее. Теперь он сможет придать настоящую достоверность роли, если ему когда-нибудь придется играть инвалида. Он поправится, оставив все эти неприятности позади. И тогда он сможет поговорить с Мирандой о браке.

Он прижался лбом к холодной каменной стене. Ему, вероятно, не следовало говорить ей о разрешении на брак. А если он не поправится? Если опухоль не пройдет? Вдруг полосы у него перед глазами начнут увеличиваться и превратятся в сплошную черную завесу?

Он поежился; тихий стон сорвался у него с губ. Он не станет так жить. Если это случится, он...

Он оттолкнулся от стены. Несколько минут отдыха придали ему силы. Вернувшись в гостиницу, после ужина, он сможет поспать. Миранда его поймет.

Шрив посмотрел на себя в маленькое зеркало и нахмурился. У него был ужасно нездоровый цвет лица. Если он не собирается играть исключительно призрака Банко или отца Гамлета, то ему надо больше бывать на воздухе. Но эта проклятая новоорлеанская жара делала послеобеденные прогулки невыносимыми.

Он дал себе слово больше никогда не приезжать сюда летом. Состоятельные новоорлеанцы все равно проводили это время года за городом.

Устало вздохнув, он выпрямился и отошел от зеркала. Он задержался дольше, чем предполагал, но прохладный полумрак этого места ослабил его головную боль. Может быть, он страдает не столько от травм, сколько от жары.

В коридоре было темно. Когда он входил в уборную, лампы горели. Теперь кто-то погасил их. Он должен будет поговорить с хозяином театра, чтобы рабочие сцены не уходили, пока актеры не покинут театр. Он осторожно пошел вперед, держась рукой за стену.

Вдруг до него долетели какие-то странные звуки: возня, удары, глухой стук падения, чье-то тяжелое дыхание. Он остановился, заморгал глазами, вглядываясь в темноту и сомневаясь, не в его ли зрении все дело.

– Шрив!..

Голос Миранды, громкий, испуганный, оборвался. Происходило что-то ужасное. Шрив рванулся вперед. Дверь их гримерной была распахнута, и в темноте он ударился об нее. Зашатавшись, он ухватился за веревку, на которой висели декорации, и только так удержался на ногах.

Света по-прежнему не было! Лампы в гримерной тоже не горели. Неудивительно, что он потерял ориентацию.