– Он расплатился с вами? – Внезапно все стало зависеть от его самообладания. Он рассмеялся, хотя боль с новой силой пронзила его. – Бьюсь об заклад, что он не заплатил.

– Заплатил, – ответил обиженный голос.

– Но не сто долларов.

– Он заплатит больше, если мы удержим вас здесь.

– Он ушел. Vamos. Я ему больше не нужен. No quiere [35] . Рано или поздно вам придется выбросить меня на улицу.

В разговор вмешался другой, более глухой и старый женский голос. На слух Шрив определил, что женщина спускалась по лестнице, по которой только что спустился он сам.

– Конча, quien es? [36]

Последовал быстрый ответ по-испански. Дальше был длинный разговор, в котором несколько раз прозвучало его имя. Потом голос старшей женщины зазвучал совсем рядом с ним.

– Мы проводим вас в театр, мистер Катервуд. За сто долларов.

Шрив облегченно вздохнул и расслабился.

– Gracias, senora. [37]

Она повела его куда-то в сторону.

– Присядьте.

Он опустился на обитый бархатом стул, чувствуя ужасную усталость во всем теле. Его следующий вопрос прозвучал как стон.

– Donde... Где я?

– Вы в «Ла Йегуа Бланка».

– Где? – Он прижал руку ко лбу. – Мой испанский... Mi espanol no es bueno. No bueno. [38] Не хороший.

– «Ла Йегуа Бланка» значит «Белая кобыла». Он представил себе фигуру женщины с пышной грудью, которая могла иметь такой голос. Эта картина вполне вписывалась в его представление об подобном заведении.

– Который сейчас час?

– Утро. Очень рано.

У него больше не было сил. Он закрыл глаза, думая о том, сколько он сумеет еще продержаться. Миранда, должно быть, не находит себе места от беспокойства. Де ла Барка, без сомнения, уже связался с ней. Шрив облизнул пересохшие губы.

– Я... мне нужно идти как можно скорее. Ответа не было. Потом раздался другой голос.

– Aqui, senor. [39] – И ему сунули в руку стакан с водой.

Он был готов заплакать от благодарности.

– Gracias, – пробормотал он и, сделав глоток, произнес еще раз, более вежливо: – Gracias. Кого я должен благодарить?

– Селестину, – был сдержанный ответ.

В другом конце комнаты раздался мужской голос; он говорил по-испански. Селестина с улыбкой спросила:

– Вы обещаете сто долларов?

Шрив протянул руку в направлении голоса. Маленькая теплая рука нашла его руку.

– Даю слово, Селестина. Сто долларов.

– Тогда пойдемте. – Она помогла ему встать и повела через комнату.

– «Эль Театро Реаль», – велела она извозчику, когда они вышли на улицу. – Cuidado.

– Да, – сказал Шрив, – быстро. Низкий голос с улыбкой произнес:

– Я сказала ему: «Осторожно». Ее забота тронула Шрива.

– Тогда я благодарю вас дважды. – Он с трудом поклонился, едва не упав.

– Не благодарите меня. Лучше будьте осторожнее с этим человеком, – крикнула она ему вслед, когда извозчик повел его к повозке. – Вы ему не понравились.

Экипаж в действительности оказался обыкновенной телегой. Она тащилась по жарким, пыльным улицам, казалось, целую вечность. Солнце немилосердно палило больную голову Шрива. Телега на ухабах подпрыгивала, и это болью отдавалась во всем его теле.

Дорога становилась все хуже и хуже, но от головной боли Шрив был в полубессознательном состоянии и ничего не замечал. Он даже был не в силах отгонять москитов, садившихся на его незащищенное лицо и шею.

Возница время от времени поглядывал через плечо на впавшего в забытье человека и тихонько что-то насвистывал. Наконец он остановил телегу, слез и, обойдя ее, стащил пассажира на землю.

– Мы уже приехали? Donde es... er... estamos? El Teatro Real? [41] – едва шевеля сухими губами, спросил Шрив.

Возница не произнес ни слова. С пугающей деловитостью он начал шарить по одежде Шрива, залезая в каждый карман, проверяя его талию в поисках пояса с деньгами.

– Эй! Что вы делаете? Я же сказал, что Джордж вам заплатит. – Шрив пытался оттолкнуть от себя руки этого человека, но все его усилия защитить себя привели лишь к тому, что вор быстро опустошил его карманы, снял с него часы и цепочку и даже забрал перочинный ножик.

Шрив попытался сопротивляться.

– Убирайся к черту! Помогите! Грабят! Тяжелая рука ударила Шрива в грудь. Он покачнулся и упал. Не успел он еще и подняться, как телега тронулась.