– О Костыле речи вообще не идет? – вопросом на вопрос, в обычной своей манере.

– Костыля уже никто не вылечит. – Гот на секунду зацепился взглядом за взгляд. В черных глазах только скука и равнодушная снисходительность. – У него осталось два, от силы три дня.

– Быстро он.

Зверь ведь не знает о том, что Костыль совсем плох. И не знает о том, что остальные четверо проживут куда меньше. У них болезнь развивается иначе. Чуть-чуть иначе. У каждого со своими особенностями. А Зверь не знает. Он все это время почти безвылазно провел в цехе… И слава богу, что безвылазно, что не попадался на пути, не… Не напоминал о себе.

– Тридцать четыре дня. Не так уж быстро.

Если бы ты раньше вспомнил о том, что умеешь лечить…

— Десять минут до – это много или мало? – неожиданно и вроде бы не к месту напомнил Зверь. – Много или мало, если их достаточно, чтобы убежать, но недостаточно, чтобы убедить?

– Мысли читаешь?

– Бежать имело смысл. Убеждать кого-то было делом бессмысленным. Лечить Кинга нужно. Он полезен. Лечить Джокера… в общем, тоже нужно. Лечить Костыля – только зря тратить время.

– А Лонг и Петля?

– А зачем?

Вот сейчас бы и ударить. Но, во-первых, давать волю чувствам – последнее дело для командира. А во-вторых… во-вторых, подкупающая искренность и «врожденное, мать его, обаяние». Когда он был искренен? Тогда, во время последнего их человеческого разговора? Или сейчас, когда хочется вколотить ему в глотку эту снисходительную улыбку? И был ли он вообще хоть когда-нибудь искренен?

Нет смысла. Не отслеживается логика в происходящем. Зверю бы сейчас сторожиться, сейчас доверие завоевывать. Двойственность проклятую в свою пользу обернуть пытаться. Ведь он сможет, если захочет. Пока колеблется все на грани, еще не склонившись ни в одну, ни в другую сторону, он сможет. Всеобщее обожание тому наглядный пример. Зачем он делает… да что он вообще делает? О чем думает? Мысли Гота для него как на ладони раскрытой. А его собственные мысли, его система мышления, прямолинейная до глупости, анализу не поддается.

И это тоже раздражает.

– Зачем? – повторил Дитрих и поймал себя на почти зверской снисходительности в голосе. – Да затем, что четверо лучше, чем двое. От Кинга больше пользы, чем от тебя, когда дело касается электроники. От Джокера – в джунглях, а здесь кругом джунгли. Лонг и Петля ценны тем, что их больше. Ты, со всеми своими наворотами, не сможешь быть одновременно в двух местах.

– Если ты вернешься, плюс-минус два человека ничего для нас не решат.

– А если я не вернусь?

– Значит, ты погибнешь. И не один ли тогда хрен, что тут будет?

– Для вас – не один. С точки зрения здравого смысла, Зверь, четверо лучше, чем двое. Чувствам верить нельзя, конечно, но чувства здесь и ни при чем. Элементарная математика. Даже, пожалуй, арифметика. Наука самая что ни на есть точная. Да что с тобой разговаривать! – Гот отвернулся к своему болиду. – Можешь вылечить – лечи. Потом отправляйся в кратер. Отделение Пенделя все еще под тобой, больше людей я не дам. Выполняй.

– Слушаюсь.

Исчез. Вот только что был, и вот уже нету. В воздухе растаял.

Он доиграется так когда-нибудь. Но раздражение, сначала глухое, потом клокочущее, постепенно сходит на нет. Неприязнь к Зверю никуда не делась, а вот неприязнь к себе самому, к подвешенности собственной, она проходит. Есть три вида неприятных состояний: когда нужно принимать решение; когда не знаешь, как относиться к человеку; и когда знаешь, как, но не можешь себя заставить.

С решениями просто: принял и успокоился. С отношением так легко не получается. А с третьим вариантом, самым паскудным, довелось столкнуться в первый раз. Что ж, все проходит. И это пройдет. Сейчас уже можно признаться себе, что попал, так же, как все другие, под влияние Зверя. Что и для тебя нашлась у него личина. Не особо даже хитрая.

…я не притворяюсь

для простодушного майора, не лишенного готического романтизма, излишняя хитрость ни к чему.

Если хочешь, я могу быстренько нацепить личину, которая будет лично тебе симпатична до крайности.

Маска под маской. Сколько их у него? Столько же, сколько улыбок?

…я тебе верю

И непонятно, то ли восхититься этой тварью, которая играет своими-чужими образами с непринужденным изяществом, меняет обличья, как меняются картинки в калейдоскопе,

…в человека, который тебе верит, трудно стрелять…

то ли устыдиться собственной доверчивости. А Зверю ведь уже незачем притворяться. Вот они, рамки его мышления. Если Гот доберется до Земли и на Цирцею придет помощь, у убийцы будет неделя на то, чтобы снова скрыться. Если Гот до Земли не доберется, беспокоиться вообще не о чем. От самого Гота уже ничего и не зависит. Он пообещал отсрочку, и он свое обещание выполнит. Зверь понять этого не может, но знает, что именно так и будет.