Анна набирала в подол добрые грибы и приговаривала:

– В зиму знатно вас покормлю…

Евсей на долбленке переплыл через Дон. В степи лежала глубокая осень. Окоем [3] исчез в утреннем тумане. Под ногами виднелись желтый крестовик, синеголовник, серела полынь. Нехотя катились вперевалку шары катрана.

«Вот и мы так, – глядя на эти шары, думал Бовкун, – перекати-поле… Долго ли в одиначестве удержишься? Зачем прибег сюда? Чтобы скрыться от Путяты, от князя, перебыть время, а потом, гляди, и возвернуться домой, в родной Киев, когда станет то возможно? Смогу ль переждать, пока подрастут дети, начнется у них своя жизнь? Может, в бегах этих да на бродах повстречаются еще такие добрые люди, как Колаш… И вместе будет нам легче жисть обламывать. Или впрямь в Тмутаракань податься?.. Не печалься, Евсей, ты еще повидаешь детей в счастье».

Бовкун медленно пошел к лесу.

Ронял листы дуб, пламенела огненная изгородь кленов, зябли дрожащие осины, пахло жирной землей. Октябрь называли в Киеве жовтнем. Был он багряно-желтым и на Дону.

Подавали голос лебеди-кликуны.

Пройдет неделя, другая, и начнут одолевать дожди-косохлесты с подстёгой, морось, а там и лепень со снегом. «Надо хижку еще одним рядом камыша покрыть», – решил Евсей и, проверив силки, заторопился к детям.

Зима на Дону выдалась неустойчивая. То гулял сырой ветер Сурожского моря, гудел в бору, то гололед облеплял дроф, и они неуклюжими стаями бродили по степи, покорно подставляя головы секущей крупе. Потом наступали нехолодные, солнечные дни и снег ломил белизной глаза.

Лесные деревья торжественно стояли в снежных шапках, ивы свешивали белые косы, а Дон походил на выбеленное полотно. Только и вились на нем две стежки, протоптанные Бовкуном с детьми к лунке проруби да к незамерзающей кринице у берегового обрыва.

В такие дни сидела на ветке невесть как попавшая сюда белая угрюмая сова, петляли по снегу следы зайца и горностая, щеглы облепляли заснеженный чертополох, мышковали лисы, тявкая на рассвете.

…А сегодня с утра завихрила, залютовала метель, навалила сугробы, и семья Бовкуна отсиживалась в хижке, вспоминая, что пришел Афанасий – береги нос. [4]

Потрескивали в очаге дрова, дым тянуло в дверную щель, на волю. Лучина освещала зыбким светом набросанные на земляной пол шкурки зайцев, бобра, злополучного камышового кота, наполовину сплетенную из прутьев корзину, развешанные для сушки травы от скорбей.

Травознай Евсей запасся девясилом, что, растерев с полынью, дают при болях внутри, конским щавелем – разжижать кровь.

…Домашне цвиркал сверчок.

Анна жевала сушеные терновые ягоды и чистила рыбу. Нет-нет да бросала Серко потроха. Он удобно устроился в углу на веревках, облизывался, поглядывая просительно на Анну. Ивашка, подсев поближе к лучине, точил топор, а отец чинил сеть.

Ивашка чихнул.

– Будь здоров! Достаток в дом! – скороговоркой пожелала Анна.

Ветер донес издали протяжный вой голодной волчьей стаи. То, наверно, шныряли в округе белые волки-баланы – их недавно приметил Евсей.

Лица у детей вытянулись, и отец шуткой решил отвлечь их от страхов:

– Еще дед сказывал мне байку – пришла свинья до коня и речет: «Вот я конь». А конь в ответ: «И ноженьки коротки, и ушеньки клапоньки, а поди ж ты – не свинья?!»

Анна прыснула, даже подавилась ягодой. Ивашка улыбнулся скупо: «То тятенька усмешает нас, чтоб не так тяжко было». Поглядел на отца. Продубленное ветрами и солнцем красноватое лицо его сохраняло серьезность, только серовато-синие глаза смеялись да пшеничный ус подергивался.

– Человек, может, тем и неровня скотине, – сказал отец, – что мало ему пузо набить, а надобны и песня, и небо, и степь, а главное – люди.

Анна-несмышлена, видно, вспомнила Сбыславу, спросила с печалью:

– Когда ж мы теперь тех людей увидим?

Бовкун свел на переносье широкие выгоревшие брови, задумчиво потрогал вишневую родинку у правого уха:

– Придет пора – увидим… Ну, выгонцы, спать время…

Анна долго ворочалась: все сон не шел. «Сбыслава сказывала, – думала она, – одолень-трава растет поверх воды… в тихости… Может, здесь, на Дону, ее и встречу… Ростом, говорит, в локоть, цвет рудо-желт, листочки белы… А сама добрая. Слыхала, зовут ту траву еще русалочий цвет… Сбыслава и заговор знает, что помогает найти одолень-траву: „Стану я в чистом поле, облаками облачусь, небесами покроюсь, на главу красно солнышко покладу… Опояшусь светлыми зорями, ясными звездами от всякого злого недруга моего…“

Даже дыхание перехватило у Анны, когда она представила себя в чистом поле перед этим походом за доброй травой. «Господи боже, благослови, – скажет она. – От синя моря дай силу, от сырой земли – резвоты, от чистых звезд – зрения, от буйного ветра – храбрости».

Она увидела себя в зеленых лугах. Вот умылась медвяной росой, утерлась солнцем. Глянула – колышется на реке в заливе та одолень-трава.

Взяла ее в руки свои осторожно и попросила:

– Одолей ты злых людей: лихо бы на нас не думали, скверного не мыслили. Отгони ты наветчика, одолень-трава. Помоги одолеть нам горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые, броды глубокие, леса темные, пеньки и колоды. Спрячу я тебя, одолень-трава, у свово сердца во всем пути и во всей дороженьке.