— Чье? — вскинула хозяйка синие рисованные брови.

И Митя от неожиданности ответил первое, что пришло на ум, — правду:

— Жены.

Сложив руки на животе, как на трибуне, старушка посмотрела на Митю долгим давящим взглядом.

— А вроде ж говорил, что ты один. Я ж спрашивала. Ты сказал: один, не женатый. Я еще не хотела сдавать.

— Да женатый, женатый.

— А врал зачем? — коротко раскинула она руками и снова уложила их на живот.

— А врал? Поссорились. Разводиться думали.

— Передумали?

— Передумали.

Прошла в комнату, огляделась. Не найдя больше следов, снова обернулась к нему.

— Паспорт покажи.

Все-таки было в ней что-то из тридцать седьмого. Гремя огнем, сверкая блеском стали. И он показал ей паспорт.

— Ешкин кот! И дите есть! Как же вы тут разместитесь-то? Я б и не сдала, если б знала.

— Он не здесь? Сын за границей. Учится там, учится за границей. Мы вдвоем с женой.

— Надо же!

Исследовав страницу за страницей, старушка сделалась приятной, как букет ландышей.

— Марина, значит. И где ж она?

— А-а? на работе. Она в университете на кафедре работает. У них а-а? аврал. Отчет сдают.

Она ушла тогда задумчивая, кокетливо качнув в дверях пухлым пальцем.

— Но врать все ж таки негоже. Нагородил черт-те что. — И фыркнула, уже повернувшись спиной: — Чудной. Разводиться, мол, думали.

А Митя разодрал и швырнул в мусорное ведро злополучное платье и вечером напился в дрова. Имя той бдительной старушки вылетело из памяти безвозвратно. Сколько их было, старушек, сдающих квартиры и флигели! Он помнит только фамилию. Прокофьева. Гражданка Прокофьева.

Хозяйские проверки проходили регулярно каждый понедельник, и регулярно каждый понедельник Митя был вынужден освежать декорации. Неизменное отсутствие жены, однако, вызывало подозрения: «Когда ж она бывает-то? Взглянуть бы». Праздный интерес чужого человека был неприятен. Но Митя уже втянулся в игру. Сначала трудно, ломая себя, затем спокойно и, наконец, с азартом.

Усыпить бдительность гражданки Прокофьевой, однако, оказалось задачей для него непосильной. Вскоре Мите пришлось изведать мощь ее праведного гнева. Склонность к слежке у нее была феноменальной, сын ее оказался мент.

— Маньяк, не иначе, — кричала гражданка Прокофьева на весь двор.

— Мама, идите в дом, разберемся, — ворчал сын, старший наряда.

От него жарко пахло семечками. По дороге, сидя рядом с Митей на заднем сидении «бобика», он увлеченно сплевывал шелуху на Митины колени. В приемнике, как полагается, были зарешеченные окна и массивный казенный стол, но вдоль стен почему-то — кинотеатровские откидные кресла, исписанные лаконичным фольклором. Милицейский капитан, дежурный, под смешки заинтересовавшегося историей наряда листал его паспорт, грубо шелестя страницами, будто и вовсе хотел порвать их, и спрашивал, спрашивал, брезгливо прикрикивая:

— Ммм… Чего-чего?! Выплюнь? изо рта, говори нормально. Где твоя жена, Мария Анатольевна Вакула, в девичестве эээ? как? Володина? Убил? Расчленил? Где спрятал, говори!

Митя краснел, кашлял.

— Чего-чего?! Громче!

В приемнике, в который то и дело вбегали, вводили, куда выкрикивали из коридора фамилии, добавляя к ним, будто титулы, матерные частицы, Митя рассказал все. Правду. Понукаемый дежурным капитаном, рассказал правду с подробностями.

С противными протокольными подробностями, которые никогда ничего не проясняют, которые швыряют под ноги публике твое несвежее белье и выставляют тебя голым посреди кабинета.

— И с ним уехала? В каком году, говоришь?.. Ммм… Значит, кинула отечественного производителя? Чао, чао, чао, дорогой!

Капитан, пятнисто румяный, словоохотливый, имел, очевидно, репутацию весельчака.

— А ребенка как вывезла?.. Ммм… Громче!

— Попросила с сыном повидаться, Москву ему показать. Отвез ей сына.

— Сам отвез?

— Сам.

— Ну, а из Москвы-то вывезла-то как? Если она уже фактически, как я понимаю, иностранка была?

— У ваших московских коллег надо спросить.

Эта фраза стоила ему ночи, проведенной в камере приемника. В углу дрожал протрезвевший пенсионер, в коридоре кого-то били, а Митя смотрел в темную стену и не спеша вспоминал то, что давно вспоминать себе запретил. Наверное, той ночью Митя окончательно и бесповоротно возненавидел правду. Что от нее, от правды? Счистить с жизни гладкую красивую кожуру, выложить добытый плод, пресный и бледный, на всеобщее обозрение. Берите, граждане, пробуйте. Правда — всегда для многих, для всех. Одна — для умника и полудурка. Налетай, кому приспичило! Любительница площадей и тысячеглазых аудиторий. Публичная девка, сделавшая карьеру революционерки. Правда? Иногда, понемногу. В лечебных целях. И не забывать, что это в принципе аморально.