Поэтому я сказал: «Вы думаете, быть иностранцем двести лет, дает вам определенные привилегии? Я новый иностранец, вы старый иностранец, тут не должно быть никакого антагонизма — мы оба иностранцы. Фактически, это вы захватчики; мы не захватчики. Вы заставили людей отдать свою землю вам, а мы купили землю, мы заплатили назначенную цену».

Он сказал: «Время от времени мы тоже платили».

Я ответил: «Знаю. Вы приобрели весь город Нью-Йорк за тридцать слитков серебра — это вы называете ценой? И это бизнес? Вы заставили тех несчастных людей уйти с земли всего за тридцать серебряных слитков. Такую же цену назначили евреи Иуде за Иисуса Христа; похоже, они заплатили слишком много — лишь за одного человека тридцать серебряников; вам пришлось убить тысячи людей, чтобы освободить ту землю, где теперь Нью-Йорк, а тем, кто был готов уехать, — в особенности вождю — вы заплатили тридцать серебряников. Вы называете это ценой?»

Он сказал: «Я сожалею; это не цена».

Зато быть чужим — это преступление. Если человек чужой другим людям, тогда с кем же вы собираетесь дружить, с кем собираетесь жить по-братски, к кому собираетесь проявлять свою любовь?

Жители Орфалеса говорили Альмустафе снова и снова:

«Ты — чужой, ты не должен находиться здесь, ты не наш. Чем разговаривать с нами, лучше говори с деревьями; чем быть с нами, лучше ступай на горную вершину. Ты не только с какой-то другой земли, ты — человеческое существо совершенно иного сорта. Больше времени ты молчишь, на большинство вопросов не отвечаешь. А когда отвечаешь, твой ответ не приспособлен к традиции, к ортодоксальному, к тому образу жизни, которым мы жили всегда».

Но он совсем не обижался. Никакой мистик никогда не чувствовал обиды; что бы вы ни сделали — даже если бы убили или отравили, — он не рассердится на вас.

Разве не ваше дыхание подняло ваши кости и укрепило их?

А дыхание — это чужой, оно приходит снаружи, из далеких земель. Вы можете даже и не знать, откуда оно приходит, но разве не дыхание укрепляет ваши кости, заставляет циркулировать вашу кровь, устраняет весь яд, всю двуокись углерода, которая, накапливаясь, может убить вас? Разве не дыхание дает вам кислород и жизнь? Но дыхание — это чужой. Гаутама Будда приходит в мир как дыхание, как весна.

И разве не сон, которого никто из вас не помнит, построил ваш город и придал облик всему, что в нем есть?

Помните одну вещь: все, что Зигмунд Фрейд говорит насчет сновидений, — только частичная истина, потому что все прекрасные сооружения в мире...

Тадж-Махал был, очевидно, грезой в уме творческого художника. И император собрал величайших скульпторов и каменотесов со всей Азии — это заняло почти тридцать лет; одна тысяча скульпторов и десять тысяч рабочих трудились тридцать лет беспрерывно.

Что же стало наградой мечтателю, чья греза воплотилась в реальность?

Вы, наверное, не знаете, что произошло со всеми теми людьми, которые принимали участие в создании Тадж Махала, самого прекрасного сооружения в мире. В ночь полнолуния он опять становится подобным грезе; видя его в ночь полнолуния, вы сомневаетесь — грезите вы, или это реально?

Император отрубил руки тысяче художников, которые трудились всю свою жизнь, потому что император не желал, чтобы они когда-нибудь создали еще одно сооружение, которое стало бы лучше Тадж Махала — или хотя бы сравнилось с Тадж-Махалом. Это и была награда...

Все то, что вы видите в мире, — научный прогресс, технология, великие сооружения, огромные сады — было однажды только мечтой. Сегодня, когда вы летите по небу на самолете, вы никогда не думаете, что вы летали в грезах двух молодых парней, братьев Райт. А их осуждали... они были не очень опытными, одному было двадцать, другому двадцать два, молодые ребята, но их захватила мечта: если птицы могут летать, должен быть механизм, который заменит крылья птиц. Простая идея... но они были бедны.

Их отец работал в велосипедном магазине, он торговал велосипедами, сдавал их в аренду, и в подвал их дома он набросал велосипедные части, которые пришли в негодность, сломались. Ночью те двое мальчишек пропадали в подвале, пытаясь создать летающую машину из бесполезных частей. Семья считала их ненормальными, весь город смеялся, но они неудержимо продолжали работать.

В день, когда их первая летательная машина была готова, они боялись рассказать кому-нибудь. Они вынесли машину из дому ночью, когда все спали, а утром, с восходом солнца, они опробовали ее в первый раз. Она взлетела не очень высоко — всего на шестьдесят футов высоты, и не очень надолго — всего одну минуту она оставалась в воздухе — но этого было довольно; принцип был обнаружен. Если машина может подняться на шестьдесят футов, она может подняться и на шесть тысяч футов; если машина может продержаться одну минуту, она продержится часы. Основной принцип был обнаружен.

Тогда они сообщили всему городу — даже их родители пришли посмотреть. Никто не верил этим безумным мальчишкам — целый день они спят, а целую ночь они работают — и кто когда-нибудь слыхал, что из бесполезных велосипедных частей можно сделать самолет? Весь город собрался, и снова им удался полет. Тогда со всего мира люди, которые интересовались летательными машинами, помчались туда.

Дом братьев Райт стал почти Меккой. Великие ученые приезжали выразить им свое почтение: «Мы тоже мечтали об этом, но мы никогда не верили в наши мечты так сильно. Вы — исключение. Вы верили в свою мечту, вы доверяли своей мечте; это ваше доверие превратило мечту в действительность».