— Уже ночь, я сплю. — Алексей попятился от двери.

— Откройте немедленно!

— Я сплю… Алексей быстро подбежал к окну и принялся дергать присохший шпингалет. Тот не поддавался. Еще одна попытка. Впустую. Кто же красит «на живую», твари?!

— Откройте сейчас же или мы выломаем дверь! «Мы»? Кто это «мы»? Сколько их там? Двое? Трое? Пятеро?.. За дверью вдруг воцарилась тишина. Будут ломать? Добрались до него, гады! А что же Проскурин с этим военным полковником? Попались? Наверное, попались… Алексей подхватил стоящий у двери стул, поднял его за спинку и швырнул в окно. Блямс! Переливающиеся в мертвенно-бледном свете фонаря осколки водопадом хлынули вниз, стуча по стенам и карнизам, расплескиваясь по асфальту мелкими острыми брызгами. Где-то ниже распахнулось окно, и возмущенный голос осведомился:

— Ну вы че там, совсем охренели?

— Помогите! Пожар!!! — завопил Алексей, кидаясь к кровати и вдавливая в панель кнопку вызова медсестры. В коридоре заверещал звонок. Следом за этим по линолеуму простучали чьи-то шаги, и тут же больница превратилась в разбуженный муравейник.

— Пожар!!! — орал кто-то этажом ниже.

— Где горит-то? — кричали совсем рядом, за стеной.

— Пожарку вызывай!!! Пожарку!!!

— Где Маринка? Куда эта стерва девалась?!! Во дворе взревела двигателем машина. Надрываясь, словно от тошноты, она пронеслась по подъездной дорожке и выкатилась в узкий темный переулок. Алексей перевел дух и побрел к двери. Разобрав сложенную по совету Проскурина баррикаду, он шагнул в коридор и остолбенел. У стены в позе эмбриона лежал окровавленный охранник, а рядом, вытянувшись на животе, застыл врач. Одна рука его была подвернута под себя, вторая, выброшенная вперед, цеплялась скрюченными пальцами за скользкий линолеум, словно врач пытался ползти, да устал и решил отдохнуть. Ботинки доктора уткнулись носами один в другой. Пятнистый от крови халат выглядел неестественно озорно, по-пляжному. Затылок был разворочен выстрелами, и серые капли с какой-то дикой монотонностью, срываясь с влажных липких волос, звонко шлепали по полу. Глаза врача даже после смерти остались открытыми. Алексей повернулся, вошел в бокс, сел на пол у двери и заплакал, спрятав лицо в холодных ладонях.

Шестой не знал, сколько он просидел в темноте. Собственно, на темноту ему было наплевать, просто она удлиняла минуты. Поглаживая еще теплую горелку, взломщик ждал. Наконец рация ожила:

— Пятый — Шестому. Отход! Как понял? Шестой проворно поднялся, схватил передатчик и нажал кнопку.

— Понял, Пятерка. Сворачиваюсь. Он быстро смотал шланги, забросил за спину лямки рюкзака — держателя баллонов, сунул «кипарис» в сумку и повесил ее на плечо. Выйдя из кабинета, взломщик зашвырнул ключ в темноту и спустился вниз, на первый этаж. Пятый уже ждал его, стоя у двери, подтянутый, собранный.

— Все убрал? — спросил он напарника.

— Все.

— Отлично, пошли.

— А этот? — Шестерка кивнул на консоль, за которой лежал связанный прапорщик.

— Я уже все уладил. Пошли. Они выбежали на улицу и забрались в «рафик». Прежде чем захлопнуть дверцу, Пятый огляделся. Все спокойно. Он устроился на водительском месте и повернул ключ в замке зажигания. Через несколько секунд машина канула в ночь. Остались только незапертая, лязгающая на ветру дверь здания военной прокуратуры, пустынный холл и медленно вытекающий из-под консоли ручеек крови.

— Вот и все, — спокойно улыбнулся Саликов. — Завтра обнаружится, что сейф в кабинете Максима Леонидовича пытались взломать, а Алексей Николаевич Семенов подвергся нападению прямо в больнице и только по чистой случайности остался жив. Проскурин прищурился.

— Ну, а если вы изначально не собирались продавать технику, тогда на кой черт все это: пожар, взрыв поезда, мы, документы, которые вы нам, как выяснилось, подсунули, вся эта бодяга с Алексеем? Зачем вообще понадобилось похищать самолеты и танки?

— Щукин совершил ряд ошибок, как я уже говорил, — пояснил Саликов. — Не сегодня-завтра Петр Иванович вылетит из мягкого кресла, а следом скорее всего полетим и мы. Меня, как и вас, Валерий Викторович, вовсе не прельщает перспектива коротать остаток дней своих где-нибудь на краю света. В моем возрасте сложно менять устоявшиеся привычки. И я не собираюсь делать этого только потому, что так решил какой-то чинуша. Пусть даже очень большого ранга. Хочется спокойно дожить свой век в маленькой стране, власти которой не ставят себя выше закона и лояльны к людям, имеющим крупную сумму на текущем счете в местном банке.

— Насколько я понял, самолеты вы взрываете, танки тоже.

— Все правильно, — подтвердил Саликов.

— Тогда откуда появится эта самая «крупная сумма»?

— Хороший вопрос. Что называется, по существу. В наши планы не входит объяснение реальной подоплеки этой истории кому бы то ни было, однако нет смысла держать ее в секрете от вас. Когда бы операция с самолетами и бронетехникой завершилась благополучно, — а это, поверьте мне, можно было устроить достаточно легко, — нам перепали бы только крохи, несмотря на то, что практически всю работу проделали именно мы, я и Борис Львович. И основной риск, кстати, тоже лежал на нас. Как вы понимаете, остаток жизни я провел бы в страхе из-за того, что правда данной операции когда-нибудь раскроется. Поймите меня правильно: я боюсь не правосудия, — глупо бояться того, чего нет, — а людей, наделенных достаточной властью, чтобы использовать в собственных целях созданный ими же кастет, который мы все по какой-то нелепейшей причине упрямо именуем сводом законов. Для подобного страха у меня есть тысячи оснований. Например, понадобится устроить громкий процесс, дабы спустить на тормозах свои собственные не слишком благопристойные дела. Или определенному лицу в преддверии выборов захочется повысить общественный рейтинг. Поверьте, подобные вещи случаются сплошь и рядом. История с похищением самолетов и бронетехники способна вызвать достаточно большой резонанс.

— Это верно, — буркнул Максим.

— К тому моменту ни я, ни Борис Львович, ни Петр Иванович, никто из людей, так или иначе причастных к данной операции, уже не имел бы какого-либо веса. Нас использовали бы в качестве мальчиков для битья. Щукину скорее всего позволили бы выйти сухим из воды, а вот мне — нет. Вздумай я сказать хоть слово в свою защиту, и меня тут же упекут в тюрьму или психиатрическую клинику. А кого обрадует общество заключенных, равно как и веселая компания слюнявых идиотов?