— Чего дышишь? — недобро осклабился ефрейтор. — Не нравится? Интеллигент, что ли? Вот вы, бляди, страну и просрали. Дерьмократы долбаные. Не живется спокойно вам. Все на работягах катаетесь, падлы. Не знаете, что такое работа. Деньги за не хрена делать получаете. Хаваете и пьете на наши бабки. Моя бы воля, я бы вас всех перемочил. Легче б жилось. Володька промолчал. Подобных рассуждений он наслушался достаточно. Ефрейтор опять быстро посмотрел на темный город и добавил:

— Сначала всю черноту передавить, а потом и за вас приняться. — Он вновь посмотрел на Володьку и засмеялся. — Да ладно, не ссы. Случись чего, я тебя не брошу. Своего братана солдата всегда выручать надо. Это потом, на гражданке, если свидимся… Я вот жалею только, что в штурмовую группу не попал.

— В какую штурмовую группу? — не понял Володька.

— Да я тут слушал, как наш летеха с каким-то майором разговаривал. Говорили, будто штурмовую группу будут создавать. Специально. Дворец Дудаева брать. Я даже думал добровольцем попроситься.

— Чего ж не попросился? Володька отвернулся к городу и начал всматриваться в черные, клыкасто вонзавшиеся в ночь руины. Ему был неприятен этот разговор. Стоящий перед ним ефрейтор всерьез жаждал чужой крови. Он хотел убивать и убивать много, всех, ради того, чтобы успеть домой к Новому году, ради «лучшей жизни без черноты», ради собственных фантазий. «Неужели и я стану таким же через год? — подумал Володька.

— К дембелю».

— Почему не попросился? — повторил он, скорее для себя, удивляясь сути вопроса.

— Да ты, земеля, совсем бестолковый, — ухмыльнулся ефрейтор. — Я же говорю: дембель на носу. Может быть, нас уже завтра домой отправят. Я имею в виду дембелей. Вам-то, «зверям», еще трубить и трубить. Понял?

— Понял, — вздохнул Володька. Ефрейтор подумал и вытащил из кармана объемной куртки пачку сигарет. Достал одну, размял в желтовато-грязных пальцах, роняя в тусклый снег бурое табачное крошево и прилепил «Астрину» к нижней губе. Затем подумал секунду и протянул пачку собеседнику.

— Закуривай, зяма. Потом, может, некогда будет.

— Спасибо. — Володька вытащил сигарету — она затрещала, как пересохшая листва в юннатском гербарии, — и закурил с удовольствием, глотая резкий, дерущий горло дым, словно прохладную родниковую воду. — Мои еще на пересылке в Моздоке кончились, а тут нам сигарет не давали, — пояснил он.

— Да ладно, сочтемся, — махнул рукой ефрейтор. Из темноты, откуда-то сбоку, из-за машин, вынырнул молодой лейтенант.

— А ну, хорош курить, — раздраженно буркнул он. — По снайперской пуле, что ли, соскучились? Давайте бросайте «бычки» и лезьте в машину. Через две минуты колонна трогается. А еще раз увижу, что курите на улице, оба по трое суток ареста получите. — Глаза офицера поблескивали маслянисто и влажно.

— Ну да, — буркнул себе под нос ефрейтор, когда лейтенант прошел дальше, к едва различимому за сизой дизельно-выхлопной завесой танку. — Трое суток ареста. Дальше, чем в эту жопу, все равно не засунет. — Однако окурок бросил и кивнул Володьке: — Бычкуй, земеля. Володька нехотя загасил окурок, притушил оставшуюся искорку о борт БМП и сунул «бычок» за козырек шапки-ушанки. Там сохраннее будет. Ефрейтор приоткрыл люк, из которого вырвался неяркий свет, и кивнул:

— Лезь, зяма. Да побыстрее. Может, летеха и прав. Нарвемся на какого-нибудь снайпера. «Если бы лейтенант был прав, — хотел сказать Володька, — нас обоих уже понесли бы вперед ногами». Но промолчал. С пьяным спорить — себе дороже. Это он уяснил еще на гражданке. Забравшись в гулкое нутро БМП, где сидели еще четверо солдат, Володька пристроился на откидную скамью и оперся спиной о борт. Странной была их разведрота. Согнали ребят из разных частей, никто никого не знает. Не представляешь, от кого чего ждать. Здоровяк ефрейтор забрался в БМП, закрыл за собой створку люка и бухнулся рядом с Володькой у стены.

— Тебя как звать-то, зяма? — спросил он с едва различимой нотой снисходительности.

— Володя, — ответил Володька.

— Вовик, значит. Вова. — Ефрейтор гыкнул.

— Володя, — поправил Володька.

— Вова, Вова, — усмехнулся здоровяк. — А меня Боря. Борис, стало быть.

— Очень приятно, — автоматически сказал Володька.

— Не может быть! — Ефрейтор снова гыкнул и обвел глазами сидящих в БМП ребят. Все они, за исключением Бори-Бориса, были такими же молодыми и необстрелянными, как и Володька. Некоторые только что с учебок, остальные не успели еще и половину службы оттянуть, автомат в руках толком подержать. — С чего тебе так приятно-то, Вован? — Ефрейтор чуть отстранился. Володька пожал плечами. Вспомнив о рожках, он покосился на автоматы ребят. У всех рожки были одинарными.

— Ты бы дал им изоленту, что ли. — Володька повернулся к Борису.

— Какого это? Что-то ты больно заботливый, Вова. А поговорку знаешь: если каждому давать, поломается кровать? Знаешь? То-то. — Ефрейтор посмотрел на солдат. — Ничего, пусть в подсумки полазают, им на пользу пойдет. В другой раз умнее будут. БМП взревел двигателем. Через секунду машина тронулась. Вопреки ожиданиям, произошло это настолько быстро и резко, что и Володька, и ефрейтор, и остальные солдаты едва не полетели на пол. Пытаясь уцепиться за гладкие стенки кузова, они суматошно взмахивали руками, сразу становясь похожими на огромных неоперившихся птенцов.

— Во блин! — прокомментировал это событие Борис. — Водила-то тоже, видать, вдребодан. Спокуха, пацаны, не коните! Щас в город въедем. На улицах меньше трясет. Внезапно Володька ощутил где-то глубоко в груди холодную, как снежок, пустоту. И такую же круглую. Правда, он так и не понял, что это было: то ли элементарный страх перед возможным боем, осознание того, что, может быть, через несколько минут ему придется стрелять в людей — в живых людей, кем бы они там ни были, — то ли какая-то необъяснимая тоска. Володька судорожно сглотнул и выдохнул. БМП забуксовала, разворачиваясь. Володьку швырнуло на ефрейтора. Тот отпихнул его локтем и, усмехнувшись криво, крикнул, стараясь пробиться к собеседнику сквозь рев мощного двигателя БМП: