Но это нечто такое, с чем они абсолютно незнакомы. Это медитативность, о которой они не имеют ни малейшего понятия. Неведомое создает в них страх. Самое большее, они могут решить, что это чрезвычайный разум, но это далеко от разума. Сам по себе разум не может достичь мира медитации.

И они также неправы, называя меня анархистом, потому что анархисты, такие как Князь Кропоткин и другие, - красивые люди, но их философия наивна. Они хотят, чтобы не было ни правительства, ни полиции, ни закона. Они слишком наивны, слишком просты, слишком невинны, слишком подобны детям. Они не понимают человека, и того, что он полон животных инстинктов, варварства, жестокости, стремления убивать и насиловать.

Если весь порядок и дисциплину удалить, общество придет в хаос. Прямо сейчас это хаос, но этот хаос находится в определенном порядке. Есть определенная система, определенный метод, но с князем Кропоткиным и его коллегами этот хаос взорвется в состояние, которого человек никогда не видел.

Я - анархист совершенно другого рода. Я не говорю, что не должно быть правительства. Я всегда работаю над корнями и никогда не подстригаю ветвей. Я не говорю, что не должно быть дисциплины, я не говорю, что не должно быть суда и закона - это был бы просто идиотизм.

Я говорю, что индивидуальность должна отбросить личность, быть подлинной, быть честной; что индивидуальность должна отбросить амбиции, желания и начать радоваться тому, что доступно. Человек всегда преследует Луну; ему доступна Земля, но он не может здесь танцевать, он хочет танцевать на Луне.

Мое усилие в том, чтобы сделать человека безмерно блаженным, мирным, молчаливым, медитативным, чтобы отпала необходимость в правительстве, чтобы отпала необходимость в политиках, и чтобы рано или поздно суды закрылись, потому что в них никто не обращается, или чтобы они были переделаны в медитационные центры, а тюрьмы стали бесполезными. Я учу человека быть выражающим. В тюрьмах находятся люди, которых учили быть подавляющими и которые не смогли что-то подавить и пошли против общества, и которым теперь общество мстит.

Я учу вас быть выражающими и принимать свою натуру с гордостью - это ваше природное наследие. Если жить естественно и ничего не навязывать, такие вещи, как изнасилование, исчезнут. Если жить молчаливо и медитативно, насилие невозможно. Сострадание будет просто естественным явлением.

Правительства, политики, парламенты, ассамблеи должны стать бесполезными. Если я где-нибудь встречусь с князем Кропоткиным, я думаю, он поймет, о чем я говорю. Анархизм нельзя навязать сверху, он может только вырасти в каждой индивидуальности, снизу. И если индивидуальность становится более сильной и интегрированной, все эти вещи обречены на исчезновение.

Это все равно, что быть против лекарств и бороться за то, чтобы уничтожить все лекарства. Это неплохая идея. В действительно здоровом обществе не должно быть лекарств, но Кропоткин начинает не с того конца. Сначала общество должно быть здоровым, чтобы лекарства стали бесполезны, врачи стали бесполезны, и здоровье стало такой естественной вещью, что болезнь превратилась бы в воспоминание о том, что случилось в прошлом, частью истории. Тогда автоматически лекарства исчезнут. Медицинские колледжи закроются, специально закрывать их не придется.

Я гораздо опаснее анархиста князя Кропоткина. Я не говорю об этом, я это готовлю. Князь Кропоткин только говорил об этом. Но князь Кропоткин не мог этого создать, потому что понятия не имел о том, что индивидуальность должна быть совершенно изменена. Лишь тогда возможно общество, которое не нуждается ни в каком порядке: каждый так ответствен, что на улице не нужно полицейских; не нужно и Бога на небесах, чтобы кого-то наказывать.

Странным образом политик и священник исчезнут одновременно. Их связывает определенное соглашение. Суды и храмы исчезнут одновременно, потому что суд живет преступлениями, а храм - грехом, и вы должны понимать, в чем между ними разница. Преступление - это разоблаченный грех.

Грех - это преступление, которое удалось, - ты одурачил всю систему, и никто не смог тебя поймать.

И таким образом, для преступника есть суд, полиция, закон; для грешника есть священник, епископ, римский папа, Бог. Им нужен ад в качестве собственной тюрьмы и рай в качестве поощрения. Но они существуют вместе, и вместе же исчезнут.

Американский посол должен понять, что я гораздо опаснее, чем он думает. И, что касается твоего вопроса, они ничему не могут воспрепятствовать. Это не нечто такое, что я говорю, это нечто, являющееся потребностью времени.

Для меня пришло время.

Может быть, я один, но времена за меня.

У них могут быть все силы, но времена не за них. Они роют себе могилы; они устарели. Все их идеологии, их философии, их теологии отстали от времени.

Я бросаю перчатку.

Я готов оспаривать каждый из постулатов, на котором зиждется их общество; это - лицемерие и ничего больше.

Они могут меня убить - это возможно. Это нетрудно, это очень просто. Но, убив меня, они признают тем самым свое окончательное поражение. Они меня убьют, но позднее поймут, что вместе с моей смертью совершили самоубийство. Именно поэтому они пытаются помешать мне достичь моих людей другими способами; потому что убийство было испробовано в прошлом и не сработало.