Шрифт:
А как же, приятно. Остальное - предрассудки.
Берта спросила, одобряет ли Эстер поступок Дитера Францевича. Ну и хорошо.
Старые документы завернули в тряпочку, закопали в саду, туда же Эстеркин партбилет. Она, конечно, пошумела на этот счет.
Но Дитер Францевич сказал:
– Бумажка есть бумажка. Вот ты ругаешься. А я ведь ничего не жгу, хороню в земле. Придет время, понадобится - достанем, - и в шутку вроде: - Считай, ты в подполье.
Берта заново на свет родилась. Эстерка тоже.
Испуг выпарился, Москва стала как сон.
Дошло до того, что Эстерка на своем рабочем месте затеяла проводить политинформации, обсуждала с учениками международную обстановку и прочее.
Ее в партком:
– Эстер Яковлевна, вы беспартийная, а таких вопросов касаетесь, что вам в них не разобраться. Вы с мужем советовались? Он как к вашей деятельности относится? Приветствует? Он ведь старый член партии, мог бы и помочь.
Эстерка отговорилась, что по собственной инициативе, что молодежь пытливая, задает вопросы, вот и решила. Но если кто против - так она не возражает прекратить.
Рассказала мужу. А тот, оказывается, и сам знал. Перед тем, как ее вызвать, с ним побеседовали.
– Я тебя предупреждал, Эстер, что ты теперь моя жена и мать сына Генриха. И твое дело - семья. А ты за старое. Нехорошо.
Эстерка надулась: и виновата, и не виновата. Но притихла.
Только ночью иногда через сон вздохнет: “Ой, вейз мир!” [О, горе мне! (идиш)]
Берта вспоминала родителей. Рассуждала с Генрихом про них. Рассказывала про аптеку: мятные леденцы, сладкие микстурки, фарфоровые баночки с надписями, касса звенит, когда ручку поворачиваешь. Придумывала игры, тематические. Мальчику нравилось. Дитер Францевич радовался - познавательно.
На танцы Берта не ходила. Газет не читала, художественных книг тоже. Только учебники, хотя они и не давались. Кляйн ей разъясняет сто раз одно, а движения вперед - ноль.
Пристрастилась к вышиванию: салфеточки, наволочки, занавесочки. Музыку по радиоприемнику слушала: песни советских композиторов и классику - целые оперы из Большого театра. Сядут втроем - Генрих на руках у Дитера Францевича, Берта - и слушают. Берте хотелось подпевать в знакомых местах. Но стеснялась, потому что ей абсолютно медведь на ухо наступил.
Эстерка просила:
– Я ж газеты изучаю, тише сделайте.
Как-то утром, за чаем, Эстерка завела разговор:
– Наркома нашего железного, Ежова, перевели на водный транспорт. А теперь сняли и с водного. Враг народа. Я так всегда и считала.
– Что считала, то оставь при себе.
Дитер Францевич подлил себе крепкой заварки.
Тут в окно постучали. Эстерка выронила стакан, оцепенела. Лицо белое-белое. Метнулась к окну и осела. Если б не подоконник - свалилась бы.
– Иди, Берта, подружка за тобой… - Только и прошептала.
Взяли Эстерку под руки, подвели к кровати и уложили прямо на покрывало. Она один глаз открыла и говорит мужу:
– У меня свое мнение. Ты его не трогай.
С того утра дом переменился. Эстерка шипит на мужа, злится на сестру. Гоняет Генриха. Правда, начала слушать вечерами музыку по радиоприемнику. Пристроится на тахте, лицом вверх, уставится в потолок и слушает. Для вида, конечно.
3
Отмечали новый 1940 год. Под елкой (нарядить настоял Кляйн) уложили подарки Генриху, и каждый другому тоже кое-что завернул.
Эстер накрасила губы, закрутила волосы, Берта причесалась - уложила косу вокруг головы. Дитер Францевич возится с Генрихом, женщины накрывают на стол. Праздник!
Сели. Поужинали, сказали тосты, какие положено. Посмотрели подарки, расцеловались. Генриха уложили спать.
Когда мыли посуду, Эстер закинула удочку:
– А ведь очень может быть, что не за мной приходили, а просто по делу. Они ж тебе бумажек не показывали…
Берта опустила руки в воду, нагнула голову, на слова не обернулась. Сколько раз сама сомневалась!
– Ну, как же…
Эстер похлопала сестру по спине:
– Эх, что вспоминать.
Летом, в августе, Эстер заявила, что ей нужно на пару дней съездить в Саратов - показаться врачу, сотрудница посоветовала хорошего специалиста.
Дитер Францевич насторожился:
– К какому специалисту?
Эстерка, со значением:
– К женскому. Не волнуйся, повод очень даже радостный. Только, может, я там задержусь, чтоб как следует понять положение вещей.
В общем, уехала.
Ждали ее неделю, другую. Нету.