— Вы об этом хотите написать, Фёуке?

— Я просто хочу рассказать правду. Эвен знал: то, что он пишет, если не ложь, то, по крайней мере, искажение правды. Он говорил, что это во имя цели сплочения нации. Единственное, что ему не удалось представить в желаемом героическом свете, — это бегство короля. Эвен был не единственным среди сопротивленцев, кто в сороковом почувствовал себя обманутым, но ни в Сопротивлении, ни среди квислинговцев я никогда не встречал человека, который бы так яростно осуждал это бегство. Надо помнить, что всю жизнь Эвена предавали те, кого он любил, на кого надеялся. Думаю, в глубине души он ненавидел всех и каждого, кто тогда уехал в Лондон. На самом деле.

Они присели на скамейку, внизу был виден Фагерборг: церковь, крыши домов — а вдалеке лазурью блестел Осло-фьорд.

— Красиво, — сказал Фёуке. — Так красиво, что иногда кажется, за это и впрямь не жалко умереть.

Харри пытался связать все воедино, но ему не хватало одной маленькой детали.

— До войны Эвен начал изучать медицину в Германии. Вам известно, где именно?

— Нет, — ответил Фёуке.

— Может, он говорил, кем хотел стать?

— Да, он говорил, что мечтает пойти по стопам своего отчима и его отца.

— И кем же они были?

— Вы не знаете, кем были врачи Юли? Хирургами.

Бьярне Мёллер, Халворсен и Харри бок о бок шли по улице Мотцфельдтсгате. Они были в самом сердце Маленького Карачи, пакистанского района, где и запахи, и одежда, да и сами люди столь же мало напоминали о Норвегии, как кебабы, которые купили полицейские, — о привычных жареных сосисках. По тротуару вприпрыжку бежал курносый паренек, одетый на пакистанский манер, но с праздничным бантом в честь 17 мая на куртке с золотым узором и с норвежским флагом в руках. Харри читал в газетах, что мусульмане решили устроить для детей празднование Дня Конституции шестнадцатого числа, чтобы весь следующий день посвятить Ид аль-Адхе.

— Ур-ра! — Мальчик белозубо улыбнулся полицейским и побежал дальше.

— Эвен Юль — это вам не кто-нибудь, — продолжил разговор Мёллер. — Он у нас, пожалуй, самый именитый историк, пишущий о войне. Если ваша версия подтвердится, будет скандал. А уж если окажется, что мы ошибаемся… Что ты ошибаешься, Харри…

— Я всего лишь прошу разрешения заслушать его в присутствии психолога. И ордер на обыск его квартиры.

— А я всего лишь прошу хоть какое-нибудь маломальское основание для этого: улику или свидетеля, — кипятился Мёллер. — Юль — известная личность, и никто его и близко от места преступления не видел. Ни разу. Как, например, обстоят дела с твоим любимым заведением, откуда позвонили Эльсе Браннхёуг?

— Я показывал фотографию Эвена Юля женщине, которая там работает, — начал Халворсен.

— Майе, — вставил Харри.

— Она не помнит, чтобы когда-нибудь видела его, — закончил Халворсен.

— Я о чем и говорю! — вздохнул Мёллер, отирая соус с губ.

— Да, но я показал фотографию одному из посетителей, — продолжил Халворсен, бросив быстрый взгляд на Харри. — Там сидел пожилой человек в пальто — он кивнул и сказал: «Да, это он. Заберите его».

— В пальто, — задумчиво повторил Харри. — Это Могиканин. Конрад Оснес, в войну был на флоте. Да, пожалуй, о нем еще можно сказать, что он человек… Но как свидетель, боюсь, он не слишком надежен. Но все равно. Юль говорит, что ходит в кафе напротив. Там телефона нет. Значит, если ему нужно была позвонить, он, конечно же, зашел бы в «Скрёдер».

Мёллер скривился и с подозрением посмотрел на кебаб, от которого только что откусил кусочек. К этому произведению кулинарного искусства у него изначально душа не лежала.

— Харри, ты действительно веришь во все эти рассказы о раздвоении личности?

— Я понимаю, шеф, это звучит неправдоподобно, но Эуне говорит, такое возможно. А он хочет нам помочь.

— И ты веришь, что Эуне сможет загипнотизировать Юля, вызвать личность Даниеля Гюдесона и выбить у нее признание?

— Вовсе не обязательно, что Эвен Юль знает, что сделал Даниель Гюдесон, а поэтому поговорить с ним просто необходимо, — сказал Харри. — Эуне говорит, что люди с расщеплением личности сильно подвержены гипнозу, поскольку сами себя все время гипнотизируют.

— Замечательно. — Мёллер поднял глаза к небу. — А зачем тебе еще ордер на обыск?

— Как вы сами сказали, у нас нет ни улик, ни свидетелей, а на психологические эксперименты суд, скорее всего, не купится. Но если мы найдем винтовку, то все — мы у цели, больше нам ничего и не нужно!

— Хм. — Мёллер остановился. — А мотив? — (Харри посмотрел на него удивленными глазами.) Насколько мне известно из практики, даже у сумасшедших преступников есть какой-то мотив. А у Юля я его не вижу.

— У Юля его и не должно быть, шеф, — ответил Харри. — Он есть у Даниеля Гюдесона. Сигне Юль так или иначе переметнулась на сторону врага. Его мотив — месть. И эта надпись на зеркале «Бог мой судья» означает, что он расценивает все эти убийства как часть своеобразного крестового похода, что он считает себя правым, хотя знает, что другие его осудят.

— Ну, а другие убийства? Бернт Браннхёуг и — если ты считаешь, что это дело рук одного и того же человека, — Халлгрим Дале?

— Не знаю, какие у него тут мотивы. Но ведь Бернта Браннхёуга убили из винтовки Мерклина, а Халлгрим Дале был знаком с Даниелем Гюдесоном. И, как показало вскрытие, глотка у Дале была перерезана вполне хирургически. Может, Юль решил убить Дале, потому что тот понял, что он выдает себя за Даниеля Гюдесона.

Халворсен кашлянул.

— Что такое? — недовольно спросил Харри. Он уж успел как следует изучить Халворсена и понял, что сейчас начнется критика.