Шрифт:
— Вот как?
— Профессионалы обычно убирают за собой. А оставить стреляные гильзы — все равно что оставить визитную карточку. Но если эта винтовка у непрофессионала, то все становится значительно проще.
Мейрик несколько раз что-то промычал и наконец кивнул:
— Ладно. И держи меня в курсе по поводу наших неонацистов.
Харри загасил сигарету. На пепельнице, сделанной в виде гондолы, было написано: «Венеция, Италия».
Эпизод 27
Линц, 9 июня 1944 года
Семья из пяти человек вышла из поезда, и они вдруг остались в купе одни. Поезд медленно тронулся и поехал дальше. Хелена села к окну, но в такой темноте много она не увидела — только очертания домов вдоль железной дороги. Он сидел прямо напротив и смотрел на нее с едва заметной улыбкой.
— Вы хорошо тут все затемнили в Австрии, — сказал он. — Не видно ни огонька.
Она вздохнула:
— Мы хорошо сделали то, что нам сказали.
Она посмотрела на часы. Скоро два.
— Следующий — Зальцбург, — сказала она. — Он стоит прямо на немецкой границе. А потом…
— Мюнхен, Цюрих, Базель, Франция и Париж. Ты это повторяешь в четвертый раз.
Он наклонился к ней и пожал ее руку.
— Все будет хорошо, вот увидишь. Садись сюда.
Не отпуская его руки, она пересела и положила голову ему на плечо. Он выглядел совсем по-другому в этой форме.
— Значит, этот Брокхард уже успел послать сводку за очередную неделю?
— Да, вчера он говорил, что отошлет ее вечерней почтой.
— А зачем такая спешка?
— Ну, чтобы лучше контролировать ситуацию — и меня. Каждую неделю мне приходилось придумывать для него новые основания, чтобы тебе продлили лечение, понимаешь?
— Да, понимаю, — ответил он, и она увидела, как он стиснул зубы.
— Давай больше не говорить о Брокхарде, — сказала она. — Лучше расскажи что-нибудь.
Она погладила его по щеке, он тяжело вздохнул.
— Что ты хочешь услышать?
— Что угодно.
Рассказы. Ими он привлекал ее интерес в госпитале Рудольфа II. Они были непохожи на истории других солдат. Урия рассказывал о смелости, дружбе и надежде. Как однажды он пришел из караула и увидел, что на груди его лучшего друга сидит хорек и хочет перегрызть ему глотку. До него было метров десять, а в земляном укрытии была кромешная тьма. Но у него не оставалось выбора: он вскинул винтовку и разрядил весь магазин. Хорька они съели на следующий день.
Таких историй было много, Хелена не помнила их все, но помнила, с каким интересом их слушала. Яркие, забавные, хотя некоторые, как ей казалось, не вполне достоверные. Но она им верила, потому что это как противоядие против других рассказов — о потерянных судьбах и бессмысленной смерти.
Пока затемненный поезд, неспешно покачиваясь и подрагивая на стыках, ехал через ночь по недавно отремонтированным рельсам, Урия рассказывал о том, как он однажды застрелил русского снайпера на ничейной полосе, вылез из окопа и похоронил этого большевика-безбожника по-христиански, спел псалом и прочее.
— Я слышал, как русские хлопали мне с той стороны, — говорил Урия. — Так красиво я пел в тот вечер.
— Правда? — со смехом спросила она.
— Лучше, чем в оперном театре.
— Все ты врешь.
Урия прижал ее к себе и тихо запел ей на ухо:
Посмотри на костер, как он светитзолотисто-червонным огнем.В этом пламени — воля к победе,верность долгу и ночью и днем.В этих искрах, что ярко сияют, —память нашей любимой земли,долгий труд и борьба вековая,та, что прадеды наши вели.Видишь битвы отцов за свободу,их геройскую гибель в бою,видишь лица героев народа,что погибли за землю свою.И людей, чья суровая доля —тяжкий труд в этом крае снегов —закалила их силу и волю —для сраженья за землю отцов.Так сияют для каждого сердцаиз преданий далеких вековимена благородных норвежцев,подвиг наших с тобой земляков.Но всех краше и ярче — кто поднялкрасно-желтый пылающий флаг;это имя мы любим и помним:Видкун Квислинг — наш славный вожак.Потом он замолчал и уставился в темное окно. Хелена понимала, что его мысли где-то далеко, и не стала его отвлекать. Она положила руку ему на грудь.
Та-да, та-да, та-да.
Как будто кто-то гнался за ними по рельсам, чтобы схватить и вернуть обратно.
Она боялась. Не столько неизвестности, которая ожидала их впереди, сколько этого неизвестного человека, к которому она сейчас прижималась. Теперь, когда он был так близко, все то, что ей виделось в нем на расстоянии, куда-то пропадало.
Она хотела услышать, как бьется его сердце, но колеса так грохотали, что оставалось просто поверить, что там внутри есть сердце. Она улыбнулась самой себе и почувствовала радостный трепет внутри. Какое милое, прекрасное безумие! Она совершенно ничего не знает о нем — он совсем ничего о себе не рассказывал, кроме разве что этих историй.
От его куртки пахло сыростью, и она вдруг подумала, что так должна пахнуть форма солдата, который какое-то время пролежал мертвым на поле боя. Или даже в могиле. Откуда эти мысли? Она так долго была в напряжении, что только сейчас поняла, как сильно устала.