— Я, кажется, видел, — вмешался Пушкин сочувственно. — Дети шалили.

— Дети… Детей воспитывать надо! — укоризненно заявил Стенька. — Не жалей розгу, если желаешь ребенку счастья. Впрочем, не надо. Либо они рабы, либо они не рабы, как не воспитывай.

— Отвергли звероборца, — заметил отец Михаил, гася окурок в пепельнице. — Не подошел.

— Не подошел! — подтвердил Стенька. — Ты, говорят, на рожу свою посмотри. Москаль москалем. Вот и хорошо. Да, я москаль, и этим горжусь! И срать мне на их «северное свободолюбие». У нас, у москалей, тысячелетняя империя, самая древняя в мире! Я Родину люблю!

Возникла пауза. Чтобы поддержать расстроенного Стеньку, Милн полувопросительно и тихо сказал:

— Ура?

— Ура, — согласился Стенька. — Как нас все ненавидят! Все, кто сидит на нашей шее. И все, кто кормится за счет нас. Весь научный эстаблишмент, весь финансовый, весь шоу-бизнес, вся эта жидовская кодла, блядь.

— Стенька, — сказала Аделина.

— А хули, это не так, что ли? Ведь это же правда. Да еще и мозги всем ебут, слова им не скажи. Это, оказывается, незаконно. Всем известно, что евреи в первом большевистском правительстве составляли девяносто шесть процентов! Девяносто шесть!

Возникла пауза. Стенька почему-то запнулся — возможно, ждал возражений. Некрасов решил ему помочь.

— То есть, превысили принятую тогда квоту в двадцать четыре раза, — подсчитал он.

— И вы еще острите по этому поводу! — поймал нить Стенька. — У евреев ничего святого нет. Все хиханьки, все хохмы.

— Стенька, уймись, — почти хором сказали Эдуард и Аделина.

— Так вы еврей, Некрасов? — удивился Пушкин.

— Еврей он, еврей, — заверил его Стенька. — Ваш человек. Адвокатишка. Куда ни плюнь — кругом эти Мойши, присосались, блядь, все позиции заняли. Правительство наше купили на корню. Еврейская шиза, от кровосмешения происходящая, она многих из них делает умными, но только в еврейскую пользу. А чуть что — они все побегут на хуй в свой Израиль и в Америку. Ну ничего, проснется русский народ, проснется!

— Не кричите так, — попросил Пушкин.

— Ага, не любишь правду, жид!

— Правду никто не любит, но кричать не надо, вещайте спокойно.

— Суки, — сказал Стенька. — Несчастная Россия, сколько она терпит, сколько мучается — за что? Воевали, работали, блядь! За что? Мы — самые терпимые во всем мире. Хочешь исповедовать свою подлую религию? Валяй. Хочешь жить с нами, жрать наш хлеб? Сколько угодно. Голодный? Накормим. Голый? Оденем. Кто еще так себя ведет, кроме русских? Кто? И нас же, русских, считают агрессивными, нам же пытаются навязать ханжескую псевдо-демократию, и говорят, что мы против свободы! В чем виновата Россия? В чем?

— Водится за Россией один большой грех, — сказал отец Михаил, наливая себе коньяку. Потрогав шов над бровью, он поморщился.

— Не трогайте шов, — велел ему Милн.

— Хорошо, не буду, — послушно согласился отец Михаил.

— Эдька, отцу Михаилу нужна свежая рубашка, — заметила Аделина.

— Да. Я принесу.

— Какой же это грех, а? — спросил продолжающий петушиться Стенька. — Какой? В чем мы виноваты?

— Вы лично — в неумении вести себя в обществе, — сказал отец Михаил. — Орете, руками размахиваете.

— Как еврей, — подсказал Пушкин.

Милн, Некрасов и Эдуард засмеялись.

— Нет, я хочу знать, какой грех! В чем Россия провинилась?

— А действительно, святой отец, — с легким, надменным вызовом присоединилась к Стеньке Марианна. — Какой такой грех Россия, по-вашему, совершила?

Отец Михаил отпил из снифтера.

— Надо бы мне бороду сбрить, — сказал он, трогая бороду. — Кровища запеклась. Если просто подрезать — буду похож на гомосексуалиста, а после недавних скандалов у нас с этим строго. Вот только бритву я не захватил.

— У меня есть электрическая, — предложил Эдуард, — но нужно будет спуститься в подвал, к генератору.

— У меня с собой Жилетт, — сказал Милн.

— У меня неплохая…

— У меня…

Некрасов и Пушкин начали и осеклись одновременно.

— У меня есть, для бритья ног, — сказала Аделина нетерпеливо. Ей вдруг пришло в голову, что надо бы поговорить с Милном и Эдькой наедине, причем немедленно.

— Так в чем грех России? — настаивал Стенька. — Ну, власть Зверя, это понятно — но это везде так. А в чем конкретно виновата Россия?

Отец Михаил не ответил.

— Нет, вы отвечайте!

— Стенька, уймись! — потребовал Эдуард.

— И сказать-то вам нечего! — изображая глубочайшее презрение бросил сквозь зубы, но громко, Стенька. — Так же, как этим двум евреям. Только бы обвинить, только бы… эх…

Некрасову захотелось все-таки настоять, что он не еврей, но он подумал, что это будет выглядеть глупо, а также — невежливо по отношению к Пушкину, и он промолчал.

— Ничего, ничего, разберемся, — продолжал Стенька, впадая в ораторский раж. — Отделяются от нас? Скатертью магистраль! Подохнут без России. Хохлы — вон как загибаться начали. А мы им кран перекроем! Прибалты — на хуй их, прибалтов. А Европе газ перестанем поставлять, если будут выебываться. Вот только надо придумать, что делать с амерами. Эти мрази везде баз своих понастроили, в Киргизии, везде. Ну ничего. Вот Эдуард наверное знает. Эдуард, что делать с амерами?