И тут один из дозоров приконвоировал целую свиту знатных крымцев в парадных доспехах. Десятник, возглавлявший дозор, доложил:

– Талдычут: послы мы, дескать. Вот этот за главного себя выдает.

Надменный татарин в новгородской кольчуге, украшенной по груди позолоченной чешуей, глядел на князя Михаила Воротынского вызывающе, но в том надменно-нахальном взгляде улавливался тщательно скрываемый страх. И не без основания. Сейчас потребует русский воевода ханское письмо (а он сам, нойон, так бы и поступил), прочитает его и тут же прикажет все посольство изрубить.

Таи и следовало бы поступить князю Воротынскому, если раскинуть умом: порубить спесивцев, объявив их лазутчиками, за послов себя выдавших, письмо же ханское царю Ивану Васильевичу сжечь без свидетелей. Вроде и не было его вовсе. Увы, поопасался потребовать князь от посла ответа, какая цель посольства. Раз к государю направляются, пусть он и решает, принимать их или нет. Ведал бы князь, где споткнется, а где упадет, подстелил бы без скаредности соломки. Только не дано это смертному. Тут Фрол со своей готовностью помочь князю:

– Поставь приставом к ним меня. Дай в охрану дюжины две ратников, я до Коломенского их доставлю, там слова государева обожду.

– Слишком велика для басурман честь, – ответил Михаил Воротынский Фролу Фролову. – Ты к государю Ивану Васильевичу поскачешь, а приставом к послам и сотник в самый раз будет. А то и десятник. Тот, кто перехватил их.

Повелев приставу подержать посольство крымского хана в Серпухове три дня, чтобы не смогли татары увидеть, сколько ратников дерзнуло преследовать татарские тумены, после чего доставить посольство в Коломенское и ждать там царева слова, повел князь Воротынский отряд свой к Москве. Он ждал встречи с окскими полками с часу на час, но версты оставались позади, вот уже и Десна, и ни одного ратника, не то, чтобы полка, не попадалось. «Где полки? Где князь Иван Вельский?!» – со все возрастающей тревогой спрашивал себя Михаил Воротынский и, естественно, ответа не находил.

Глаза у него открылись лишь тогда, когда выехал он на берег Москвы-реки. Широко от ужаса открылись. Он, много испытавший и познавший ратник, такого еще не видывал: широкая река была битком набита трупами. Перемешалось все: стрельцы в своих ярких тигелях, дети боярские в кольчугах, воеводы в зерцалах, купцы московские в атласных кафтанах, ремесленники в пропитанных потом рубахах, женщины в ярких сарафанах и дети бесштанные, пахари в грубых домотканных серьмягах. Ветер, дувший в спину, относил запах тлена, и оттого это переплетение мертвых тел, на добрую версту перегородивших реку, казалось чудовищно-нереальным.

Особенно властно какая-то неведомая сила держала взгляд князя на крошечном младенце в кружевных пеленках, который будто бы спал, притулившись, к жесткой кольчуге ратника.

Когда оторопь отступила, и князь Воротынский смог, наконец, оторвать взгляд от младенца, покоящегося в воздушных кружевах, он ужаснулся еще больше: груды угля и пепла, черные трубы, словно вздернутые в небо руки молящихся, редкие каменные церкви, тоже черные, без крестов и маковок – ни Скородума, ни Белого города, ни Китая не осталось и в помине, и на всех пепелищах трупы, трупы, трупы. Людские и конские. Обугленные. Черные. Только стена кремлевская стояла жива-здоровехонька, а за ней задорно искрились на солнце золотые купола храмов. «Успели ли княгиня с сыном и дочкой укрыться в Кремле?! Где Владимир?! Что с его семьей?! – один за другим хлестали по сердцу вопросы, пересиливая все остальное. – Живы ли, родимые?!»

Они были живы. Князь Владимир Воротынский успел отправить их со всеми чадами и домочадцами, со всем скарбом и под хорошей охраной в Лавру; когда же запылал город и огонь стал приближаться к Скородуму у Таганского луга, он увел свой полк от явной и никчемной гибели и перекрыл им Ярославскую дорогу – несколько крымских сотен, понесшихся было на грабеж подмосковных сел на пути в Лавру, попали в засады и сложили бесславно свои разбойные головы.

Все это предстоит еще узнать к великой его радости князю Михаилу Воротынскому при встрече с братом, уже понявшим, что татары ушли от Москвы и для верности пославшим лазутчиков. Лазутчики те повстречаются с ратниками Михаила Воротынского, и князь Владимир, собрав полк, поспешит к брату. Но пока, упрятав как можно глубже личную тревогу, созвал Михаил Воротынский младших воевод и сотников, чтобы попросить их повременить ворочаться в города свои.

– Не успели мы, други, помочь Москве в рати, поможем ей в тризне. Могилы братские рыть станем, из реки-Москвы перенесем в них утопших. Знаю, не ратника это дело, а посохи, но нет здесь кроме нас никого живых, и не по-христиански будет оставить погибших без погребения.

– Отпеть бы, – послышалось сразу несколько голосов. – Грех ить без покаяния.

– В монастыри ближние вестовых теперь же пошлю, – ответил князь Воротынский. – В Кремле митрополит должен быть, если сохранил его Господь.

– В ближние села тоже бы послать. За подмогой.

– Все они здесь, ближние села, – указал на плотину из трупов Воротынский. – Или, арканами опутанные, бредут в Кафу. Самим придется. Пока царь Иван Васильевич не пришлет посошников из земель, татарами не тронутых.

– Исполним, воевода, божеское. Не сомневайся.

– Вот и ладно.

Без проволочек приступили к скорбному делу ратники, а тут еще полк князя Владимира подошел, начало все ладиться спорей. Митрополит Кирилл сам панихиды правил у каждого братского рва.