Следом за Андреем Шуйским в башне оказался и сам Юрий со всеми своими ближними боярами. Страх поселился в душах многих князей и бояр, особенно напуганы были близкие родственники покойного царя. Это понял князь Воротынский, когда к нему вдруг, нежданно-негаданно, пожаловал окольничий Иван Лятцкий. Ничего прямо тот не сказал, но намекнул, будто есть у Вельских мысль переметнуться в Литву. Не по совести, дескать, начала правление Елена. Все, что князь Овчина ей посоветует, она исполняет. Именем государя малолетнего Ивана.

Это, как понял князь Иван Воротынский, была вылазка перед сечей. И он не ошибся. Вконец обиженный тем, что его забыли, когда стали ополчать рать на весенне-летнее стояние на Оке, он покинул Москву. Убрался в свой удел. Подальше от грызущегося Кремля. Он не желал втягиваться в свару, но понимал: рано или поздно вынужден будет встать на чью-то сторону. Жизнь же в вотчине избавит его от этого вынужденного соучастия в дележе власти.

Еще одно обстоятельство существенно повлияло на его решение покинуть Москву – обстановка на границах удела, на границах России. Никифору лазутчики доносят, что и татары готовят целый тумен для набега, одно крыло которого пойдет на Литву, другое – на русские деревни и малые города; а Литва, в свою очередь, тоже намерена «прогуляться» по верхнеокским землям, для чего даже зовет атамана Дашковича. Тут, что называется, мечи острыми нужно держать, и ему, князю, грешно в такой момент отсиживаться в стольном граде, свалив все заботы по обороне удела на сына да на Никифора.

Все верно. Одного только не ведал князь Иван Воротынский, что в день его отъезда из Москвы в Литву сбежали князь Симеон Федорович Бельский со своими боярами и окольничий Лятцкий. Тот самый Лятцкий, который наведывался недавно в московскую усадьбу Воротынских.

Князь Овчина к Елене.

– Сдается мне, и князь Иван Воротынский с Вельскими в сговоре. Попытать бы.

– Сперва я сама с ним поговорю, потом решим, как поступить. Покличьте его.

Послали за кйязем Иваном. Вернулись посланцы без него. Доложили:

– Выехал в свой удел.

– Догнать бы и оковать, – предложил Елене князь Овчина но та возразила:

– Повременим. Оповести, князь Иван Федорович, серпуховского воеводу, пусть догляд установит за князьями Воротынскими. За отцом и сыновьями. Они уж не дети.

– Опрометчиво так поступать, моя царица. Не запамятовала небось, что главным воеводой речной рати назначен князь Иван Бельский?

– То сделала по твоему совету.

– Пусть так. Только не упрека ради я говорю. Думаю, а не снюхались ли Вельские и Воротынские? Если Воротынский переметнется, мы потеряем порубежный удел. Это – раз. Второе: его примеру вполне могут последовать князья Белевские и Одоевские.

– Погодим. Пошли и ты своих верных людей в речную рать. Особенно в Коломну. К главному воеводе. Ни одного его шага неверного не упусти.

На этом и порешили.

Знай обо всем этом князь Воротынский, тут же поспешил бы обратно в Москву, но он спокойно ехал в свой удел, обдумывая те меры, какие необходимы для защиты удела и рубежной земли русской, но, главное, горя нетерпением встретиться с сыном, загодя радуясь той встрече. Он пытался даже представить себе своего сына, княжича Михаила, в его воображении он рисовался крепкотелым, с пригожим лицом, как у княгини, и умным добрым взглядом – все, что прежде рассказывала княгиня об их первенце, он кратно преувеличивал, рисуя портрет сына.

Он не ошибся в своих ожиданиях. Княжич Михаил и впрямь предстал перед отцом не птенчиком, едва оперившимся, но – мужем. Сразу бросилось в глаза князю-отцу гибкое, тренированное тело не изнеженного баловня, а ратника. Взгляд острый, хотя и была смягчена эта острота слезами радости, застлавшими глаза юноши.

Поначалу Михаил, играя совсем взрослого воеводу, поклонился поясно отцу, но на малое время Хватило у него сил играть эту роль, не совладав с собой, он затем кинулся в объятья отца и прижался к его все еще могучей груди.

– Счастье-то какое Бог дал, – умиленно повторял князь-отец, прижимая к себе сына и похлопывая по тугой его спине. – Счастье-то какое!

Но нежность эта не могла быть долгой. Они – мужчины. Они – воеводы. Отец мягко отстранил сына, сказав:

– Ну, будет. Теперь, слава Богу, вместе.

Князь шагнул к Никифору Двужилу, который стоял в ожидании, когда на него обратит внимание государь его, поклонился низко, затем взволнованно заговорил:

– Я всегда верил в твою преданность моему дому, но то, что ты сделал для меня, я даже не могу оценить! – И он снова низко поклонился своему стремянному.

Настало время и Никифору степенить князя:

– Будет, воевода. Иль мы дети, в куклы играющие? Я поступал по чести. А коков твой сын в сече, сам поглядишь, тогда и скажешь свое окончательное слово.

– Знаю и без того – худу не научил. Но ты прав, не стоит уподобляться слезливым бабенкам, – голос его окреп, зазвучал командно: – Готовь дружину к встрече со мной. Славно она потрудилась без меня, хочу знатно ее наградить: каждому по новой кольчуге и по золотому рублю. А тебе, Никифор, и Сидору Шике – милость особая. Вдвое земли вам добавлю с селами и велю новые терема срубить. Каждому по чину. И вот еще что: младшего моего бери в обучение. Княгиня по слабости своей не пустила княжича Владимира к тебе, теперь наверстывать нужно упущенное.