– Что ж, – Елена 2-я мстительно сузила глаза и поджала губы, – если ты ведешь себя таким пошлым, безжалостным образом, я тоже поведу себя так, как ты того заслуживаешь!

Раздался звонок, сигнализирующий продолжение занятий, но ни один пациент не стронулся с места. Напротив, они сдвинулись еще теснее, еще внимательней, еще устойчивей, так что если бы сейчас Алеша попробовал выбраться из образованного ими крошечного ринга, ему вряд ли бы это удалось.

– Если хочешь знать, мне действительно очень нравился Самсон, а

Ленке – Егор, – выложила Елена 2-я, – но потом, это было уже в восьмом классе, я начала свои встречи с другим парнем, тем самым

Сладких, который так часто плакал в армии и чуть не бросился под танк, узнав, что я отдалась другому, и мы остались просто друзьями, и Самсону осталось только дежурить ночами под моими окнами да избивать моих очередных кавалеров до самого поступления в училище.

Только после этого я познакомилась с тобой.

– Мы перед тобой не виноваты! – воскликнула Елена 1-я, упала на колени и, несмотря на многолюдье, обхватила колени Алеши с такой неистовой силой, что высвободить их оказалось невозможным.

– И хотя Самсон уже не раз предлагал мне выйти за него на любых, самых унизительных условиях, потому что никогда и никого не любил с самого детского сада, а Егор предлагал то же самое Ленке, целовались мы всего один раз, причем я даже не разжимала зубов и не запускала свой язык в его рот, – призналась Елена 2-я, – а Ленка всего один раз, при всех, спала на одном диване с Егором, которому кое-как удалось уговорить ее снять лифчик, но не трусики, мы сами это слышали. Можешь спросить у кого угодно!

– Так чего же вам надо? – еще раз спросил Алеша. В груди его разливалась какая-то чернота, поднимающаяся все выше и выше, до самых глаз. Лучше бы его сейчас заставили переписывать Учение, кололи иглой или терзали щипцами.

– Он прав, он совершенно прав! – мужественно признал Антип (или как его там), а его товарищ уточнил:

– Ведь они нам почти как младшие родные сестренки!

Пациентов, задерживающих продолжение лекции, начали помаленьку загонять в помещение.

– Что выставились? Никогда, что ли, не видели семейных отношений?

– покрикивал Вениамин.

Он подталкивал ненормальных, брал наиболее инертных за руку и подводил к самой двери, но едва отпущенные, пациенты как-то незаметно, стихийно, как вода течет вниз, стекались к исходному месту.

– Просто мы думали, что ты уже умер! – выкрикнула наконец Елена

2-я само собой разумеющееся.

– Хотя я никогда, слышишь, никогда не верила этому и не поверила бы никогда, если бы не эта злосчастная повестка, – навзрыд пробормотала Елена 1-я.

– И ни за что, слышишь, ни за что не отдалась бы Егору, – уточнила Елена 2-я. – А я бы никогда не позволила целовать себя

Самсону, уж я-то его знаю.

– Они нам как сестренки, – повторил свое утверждение Егор (или

Самсон, или Антип).

– И, кроме того, здесь лечится наш товарищ по бригаде, бывший истребитель пехоты Арий, поэтому ты не должен их обижать, – добавил

Самсон (или Антон, или Антип, одним словом, другой летчик).

– Ну, довольно! – вмешался Вениамин. – Я, конечно, извиняюсь, но я вынужден прекратить ваше свидание пораньше.

Действительно, ненормальные постепенно настолько возбудились от наблюдаемого семейного столкновения, что смирить их и вернуть к обычным занятиям смогла бы теперь, пожалуй, лишь рота медиков. Они смеялись, завывали, плакали, выкрикивали что-то жуткое.

– Вы поторопились! – успел крикнуть через гомон Алеша.

– Как проговорились? – недопоняла Елена 2-я.

Офицеры кое-как затолкали девушек в свой гусеничный штурмовик и завели мотор.

Как практикующий физиолог д-р Спазман уверенно применял любое вмешательство в природу человека и не признавал сентиментальных рассуждений о боли и жалости к пациентам, приносящих только вред и дополнительные, еще худшие мучения. Но лишь в качестве вспомогательной меры. Диалектическая хитрость его метода заключалась в том, что ненормал подвергался всем видам физического, морального и умственного воздействия, доводящим его до грани невыносимого, которую он должен был преступать естественно. Не всегда это получалось чисто, но получалось всегда.

Спазман манипулировал своими людьми, как шахматист фигурами, вдохновенно создавая в своем замкнутом мирке как бы естественный, но более разумный порядок, которым незаметно правила не какая-то слепая природа, но лично он. Каждый в этом псевдоприродном квазипорядке проходил свой натуральный путь борьбы со страхом, болью и беспокойством, избавить от которых, точнее, оттянуть или ослабить действие которых, совсем как в той, необоснованно затянутой и бездарно запутанной жизни, можно было лишь за счет других страдальцев.