"И чего я так люблю женщин, у которых лицо закрыто, а все остальное открыто? – думаю я. – Или закрыто до самых глаз, как у той медсестры, черные, внимательные глаза которой плыли надо мной в тумане местного наркоза, когда я лежал на операционном столе и нес какую-то околесицу, чтобы не отключиться? Гены? Глубокие корни мусульманских предков? Или общее свойство мужской фантазии?"

– Снимай маечку тоже, – предлагаю я. – Все свои.

Юля хихикает, но Феликс проявляет ещё одно общее свойство самцов

– чувство собственника.

– Наоборот, надо прикрыть коленки и набросить что-нибудь поплотнее типа телогрейки, – советует он.

– Ага, я в телогрейке, а вы обнаженные, – капризничает Юля и надувает свои небольшие, но правильные губки.

– Полуобнаженные, – уточняет Феликс.

– Топлесс, – перевожу я на язык глянцевых журналов.

– Топлесс – это без лифчика, – догадывается начитанная девушка.

– У меня и лифчика нет, – признается Феликс.

А я задаю Юле вопрос в лоб:

– У тебя сегодня какое белье: черное или как?

– Черное, – мгновенно отвечает Юля и задирает маечку.

Оказывается, лифчик все-таки есть, но настолько эфемерный, что закрыта только нижняя часть груди, а темные маленькие соски все на виду.

– Что такое? Измена? Бунт на корабле?

Закрепляя свое право этой ночи, Феликс снимает Юлю с табуретки и сажает себе на колени.

Под столом стоят пустые бутылки от вина и водки, которые мы принесли с собой, а на столе ещё одна початая бутылка, за которой по собственному почину сбегала Юля. Оказывается, все эти фрукты, сухие и шампанские для неё детский сад и пустая трата денег. Она с огромным удовольствием глушит водку и пьянеет меньше нас.

Мое настроение за последние сорок минут успело радикально измениться. Я тащился сюда почти через силу, опасаясь очередной пьяной ночи и завтрашнего похмелья, которое смешает все дела на несколько дней вперед. Юля казалась мне пошловатой девицей, какие толпами ходят по улицам, и ещё не самой красивой из них. После двух-трех рюмок (ну – полбутылки) за компанию я серьезно собирался откланяться и лечь в свою постель как паинька, в двенадцать часов.

По напряжению Феликса я чувствовал, что Юлю он мне дарить не собирается.

Но теперь все иначе. Я как пришитый сижу возле её литых ляжек, на дворе второй час ночи, и я плыву по течению, которое кажется мне все более благоприятным. Возникает иллюзия какой-то острой игры с непредсказуемым результатом, более интересной, чем сама развязка.

– Ты веришь, что девушка может любить двух мужчин одновременно? – нащупываю я.

– Любить одного, но иметь любовника, – отвечает Юля.

Феликс внимательно слушает, попеременно переводя огневые очи с меня на Юлю.

– Только через мой труп, – заявляет он. – Вернее – через её.

– Ага: мужикам все можно, а нам нет? – Юля вырывается из его объятий. – Если у мужика есть любовница, то молодец, а если у жены – то блядь?

– Ты всё прекрасно понимаешь. Только сказать ничего не можешь, – удерживает её Феликс.

А я действую как типичный оппортунист мужского шовинизма.

– Это несправедливо, – говорю я. – Пусть жена тоже имеет (только не моя).

– Ты не женат? Ой, бедненький, Феликс мне рассказывал!

Юля гладит меня по щеке прохладными пальчиками, томит глазами.

– Какой он бедненький: Синяя Борода, – ворчит Феликс.

Последний проблеск памяти по эту сторону ночи – ещё один поход за водкой. На этот раз мы с Феликсом идем по-честному, вдвоем, спотыкаемся о гору песка и кувыркаемся в ней как два пупсика. Потом я в каком-то душном купе еду в Гагры и пропустил свою остановку, а за стенкой хнычет ребенок. "Надо дать ему соску, – " думаю я. Но это не купе, а комната бабушки Бьорка, а за стеной не плачет ребенок, а охает Юля. Мне хочется в туалет, я сейчас лопну, но я не знаю, где здесь туалет и есть ли он вообще. А кроме того, я настолько протрезвел, что мне неудобно влезать в их любовную сцену. Голова начинает побаливать над бровями, одну ноздрю заложило, я спал с открытым ртом и во рту образовались какие-то солончаки.

Откуда-то из провалов памяти доносится догадка: на столе осталось выпить. Не знаю, с чего я это взял, но я почти уверен. К тому же – это пристойный повод выйти.

В соседней комнате горит свет. Юля в своем замечательном лифчике, сбившемся с одного плеча, сидит верхом на Феликсе и держит в мелких зубах его палец. Феликс выворачивает голову и смотрит на меня чумовыми глазами, словно видит впервые в жизни.

– Ты чё?

– Выпить не осталось? – виновато спрашиваю я.

– На столе – хоть залейся.