Шрифт:
— Придём! — ответили ребята.
Миша ещё не знал, что через месяц он будет далеко-далеко от Лины, от товарищей, от Москвы. Поэтому он тоже твёрдо и уверенно сказал:
— Придём!
Глава третья
«ЧТО ВЗЯЛИ?»
Конечно, Мишина мама тревожилась. Шутка ли сказать: по радио давно объявили «Московское время двадцать два часа», а Миши всё нет как нет!
То и дело подходит она к зашторенному окну. Синяя бумажная штора во многих местах продрана. По краям она залохматилась и висит бахромой. Свет так и пробивается на улицу.
В прежнее время за это, ох, и нагорело бы! Сам Миша каждый вечер выбегал с ребятами на бульвар и проверял все окна.
— Эй, шестая квартира, щёлочка! — кричал он. — Эй, Селивановы! Просвечивает!
А сейчас уже не то. Пусть просвечивают и Селивановы и шестая квартира, ничего! Скоро конец войне, скоро победа, скоро и вовсе снимут эти опостылевшие синие бумаги.
Из окна в смутном свете луны Мишиной маме виден кусок бульвара, дома, деревья, ограда, каменный Тимирязев… Вдоль ограды стоят военные грузовики. На них возвышаются большущие котлы. Но это не котлы — это прожекторы. Около них возятся красноармейцы, что-то там налаживают, подкручивают…
«Значит, будет салют, — думает Наталья Лаврентьевна. — Но где же Миша так поздно?..»
Она опустила штору и вернулась к столу, где давно уже остыл ужин для Миши — картошка и чай. Она взялась было за краски, но работа не ладилась. Она поднялась и снова подошла к окну. Тут-то наконец и мелькнул знакомый сигнал: свет — темно — свет!..
Наталья Лаврентьевна сразу же позабыла о том, что только что сердилась на сына.
— Где ж ты пропадал так поздно?
— Мама, это всё из-за Лины… Она задержала нас…
— Ладно уж, садись, поешь, неугомонный!
— Это я будь готов — всегда готов! — сказал Миша и сел за стол.
— А руки?
Миша посмотрел на свои руки. Это были обыкновенные мальчишеские руки — в ссадинах, в царапинах, не очень чистые, но и не слишком грязные. Он быстро повернул их ладонями вверх:
— Видишь — чистые!
— А это? А это?
— Это — загар… Ещё с лагеря.
— «Загар»! Марш на кухню, да с мылом, с мылом!
Делать было нечего. Миша поплёлся на кухню.
После ужина он сказал:
— Мама, можно — я немножко почитаю?
— Спать надо!
— Мама, я чуточку!
— Знаю я твои чуточки!
— Нет, правда, я капельку.
Миша сел читать. Только читал он не книгу, а рукопись. Это папка, а в ней — страницы. Это только так называется «рукопись», а на самом деле там всё напечатано на машинке.
Рукописи приносит мама. Она художница и рисует картинки для книг. Вот она принесёт из редакции какую-нибудь рукопись, нарисует к ней картинки, а потом, через несколько месяцев, выходит готовая книга. И всегда на ней где-нибудь маленькими буковками напечатано: «Рисунки Н. Денисьевой».
Недавно она принесла замечательную рукопись. Называется: «Миклухо-Маклай. Дневники». Это про знаменитого русского путешественника.
Миша как начал читать, так уж не смог оторваться. Раньше он мечтал стать артистом, или чтецом, или диктором. Но сейчас он понял: никаким он артистом не будет, а будет знаменитым путешественником, как Миклухо-Маклай. Он тоже будет открывать новые земли, изучать нравы народов, вести дневники…
Миша перелистывает страницу за страницей. Он не слышит, как по радио кто-то играет на скрипке, как шумят машины за окном, как мама говорит ему:
— Миша, чуточка кончилась!
Мама подошла к нему и решительно положила руку на страницу:
— Миша, хватит! Миша очнулся:
— Мама, ещё чуточку, тут как раз самое интересное…
— У тебя всегда самое интересное!
Наталья Лаврентьевна выключила радио, отняла рукопись и стала завязывать тесёмки на папке. Миша вздохнул, потянулся и стал раздеваться.
— Мама, а как ты думаешь, — спросил он, стягивая через голову узкую майку, — как ты думаешь, есть ещё где-нибудь на свете никому не известные, не открытые острова?
— Не знаю, — ответила мама. — Наверно, есть.
— Вот я их открою!
Он лёг, потёр пяткой о пятку и завернулся в простыню.
— Я знаю, как надо. Надо подойти к острову на шлюпке, водрузить флаг и описать правы. А бояться туземцев нечего. Если ты будешь с ними по-хорошему, вот как Миклухо-Маклай, тогда и они с тобой будут по-хорошему.
— Спи ты наконец, туземец! — сказала мама и села к столу рисовать.
А Миша повернулся к стене, закрыл глаза и стал думать о своих будущих путешествиях.