До начала приема оставалось некоторое время, в это время в кабинет к Борискову заглянул, чтобы поздороваться, Костя Ситкин. Как и

Борисков он подрабатывал тут по совместительству аллергологом, главным образом пытаясь продать, то есть уговорить пациентов сделать какой-то безумно дорогой анализ крови, по которому якобы можно было узнать, что можно употреблять в пищу, а что нельзя, и утверждал, что будто бы многие заболевания возникают исключительно от

"неправильной" пищи. С каждого проданного анализа он получал неплохой процент. И надо сказать, в целом в месяц у него выходило очень даже неплохо. Он уже начал всерьез считать себя человеком среднего класса, даже с женой съездили зимой на недельку в Египет и в ближайшей перспективе собирались менять свою отечественную машину-развалюху на подержанную иномарку. Один из пациентов

Борискова однажды такой анализ тоже сделал. Анализ определял антитела IgG аж почти что к сотне разнообразных продуктов питания.

Повышение уровня антител у данного пациента было установлено только к двум из ста (их как бы теперь нельзя было есть): к устрицам и к фасоли. Пациент утверждал, что устриц он вообще никогда в жизни не ел и есть не собирается, поскольку брезгует, а фасоль и так всегда ненавидит, как и горох – еще с армии. Борисков не знал, как и выкрутиться с этими анализами: кафедра, например, считала, что этот анализ вообще ничего не значит и делать его просто бесполезно, но и сказать пациенту, что он зря потратил кучу денег, Борисков тоже не мог.

Борисков, когда думал об этом, вспоминал золотые слова хирурга-травматолога Вани Орлова, который брать-то деньги брал за операции (и хорошо брал!), но только у тех, у кого деньги были, а нищим бабкам каким-нибудь, и у кого не было – делал бесплатно или по-минимому. А говорил Орлов так: "Профессионал не может делать свое дело плохо в любом случае. Это уже принцип. Мы, может быть, и сволочи, своего рода сверхпаразиты общества, потому что даже с бандитов деньги берем, но все-таки мы с тобой, Сережа, иногда делаем и добрые дела: бесплатно помогаем старикам, инвалидам, и я очень надеюсь, что когда мы в райские кущи попытаемся войти, то апостол

Петр нам последние зубы ключами своими не вышибет!" Впрочем, сюда в

"Парацельс" шли такие люди, у которых деньги были и которые должны были представлять, что их будут раскручивать, поскольку и сами каждодневно людей раскручивали.

Первыми на прием пришли очень хорошие постоянные клиенты. Точнее клиент с сопровождающим: Семена Михайловича Крупина, поддерживая за локоток, привела его жена Наталья Петровна, очень бодрая женщина лет сорока пяти. Он, хотя и не очень старый человек, был тяжело болен, перенес инсульт, плохо ходил, ежедневно принимал кучу лекарств, но при всем том оставался очень богатым, поскольку сохранял членство в совете директоров и являлся совладельцем крупной компании, а по сути приватизированного (бывшего советского) завода. Возможно, там крутились деньги куда большие, чем он себе представлял, и провертывались разные темные махинации, о которых он и не ведал, но все равно ему доставалось очень даже немало. Они с женой не только не голодали, но и могли позволить себе очень многое. По сути, они могли купить сходу все, что хотели. Исключением была бы разве что фешенебельная квартира в Петербурге. Для ее покупки, то есть, чтобы накопить на квартиру, даже им потребовалось бы довольно значительное время, – примерно с год или два при относительно жесткой экономии

(не покупать новой машины и не ездить четыре раза в год на дорогие курорты). Всю жизнь он был очень даже здоровым, даже женился на молодой, но потом у него оказался диабет и давление, о чем узнали только после того, как в бане его вдребезги пьяного хватил удар.

Теперь им полностью управляла его вторая молодая жена, которая когда-то была его любовницей. Надо отдать ей должное, она содержала и дом и своего мужа в полном порядке. Она сама звонила Борискову на мобильный по поводу каких-либо проблем со здоровьем мужа. Своих детей у нее не было, поэтому она занималась детьми и внуками Семена

Михайловича от первого брака. Маленькая шестилетняя внучка, которую

Крупин обожал, часто оставалась у них ночевать в квартире. В выходные Наталья Петровна вместе с девочкой ходили в зоопарк или на аттракционы. Крупины Борискову нравились. Очень приятная была пара.

Позвонил на мобильный Виктор Сергеевич Коробов, сообщил, что сегодня приехать на прием никак не сможет, поскольку его машина стоит в ремонте, а в метро он лет пятнадцать не ездил принципиально, поскольку "в метро, говорят, страшно". В этом был некий резон, поскольку появились сообщения, что появились ВИЧ-террористы, которые в общественном транспорте колют граждан зараженными шприцами.

Буквально два дня назад молодую девчонку у "Чернышевской" укололи со словами: "Теперь и ты с нами!" Родители подростков были в ужасе. А в прошлые выходные, когда проходили концерты какого-то очередного

"Колбасного цеха" и группы "Жесть" или что-то там в этом роде – людей кололи уже массово – в первый день было зарегистрировано 54 обращения, а на второй – 86. А прошлым летом двое детей заразились гепатитом С, доставая из почтового ящика газеты – оказалось там лежали шприцы иголками вверх. Были случаи, когда иглы укрепляли на лестничных перилах – их приклеивали на жевательную резинку, чтобы воткнулась в руку. Говорят, за границей такого безобразия не встречалось. Один врач-слушатель из Калининграда рассказывал, что когда они входят в свою инфекционную больницу на работу, то открывают зонты, потому что им на голову больные скидывают использованные шприцы иглами вниз.

Сам Виктор Сергеевич Коробов был бизнесмен, работал в какой-то конторе с дурацким названием типа "альфа-консалт-проект" с офисом на

Миллионной улице. Что он там делал конкретно, было неизвестно, но зарабатывал просто немеряно. Борискова всегда поражало то, что самые больные деньги имеют не люди работающие в забоях, на добыче нефти в суровых условиях труда, а те, которые перекладывают бумажки, или те, кто хитростью завладел имуществом. Был, скажем, простой учитель физкультуры, а тут вдруг стал владельцем сталелитейного завода, который построили всей страной в тридцатые годы, когда его и на свете-то не было. Да он там никогда и не работал.