— Нет уж, спасибо. Милостей мне не надо. Я свою мать как-нибудь сам прокормлю.

— Как хотите, — сказал главный врач. Этот молодой человек вызывал в нем какое-то враждебное уважение. — Во вторник мы ее выписываем.

Во вторник Вадим привез Анфису Максимовну домой. Она радовалась, как ребенок, лепетала свое «кара-ти-ти-кара», а Вадим глядел на нее мрачно и ласково, подтыкал одеяло, подносил ей к уху будильник, говорил "тик-так".

Возвращение Анфисы Максимовны обсуждалось квартирой на все лады. Снова в кухне кипели горячие пересуды.

— Он человек молодой, — сказала Капа, — жениться захочет, а куда жену привести? В комнате тело лежачее.

— Как можно так рассуждать? — чирикала Ада Ефимовна. — А если бы такое с вами случилось, что бы вы сказали?

— То бы и сказала: бог ушиб — и лежи. Чем чужой-то век заедать, лучше помру по-хорошему. Смерть одна — что в больнице, что дома.

Панька, обычно в таких случаях молчавшая, неожиданно произнесла свое мнение:

— Всем помирать. Мне помирать. Тебе помирать.

Неясно, что это значило, но, кажется, она была согласна с Капой.

— Зачем вы ее-то обвиняете? — сказала Ольга Ивановна. — Она больной человек, ее привезли, и все.

— Больной-то больной, а все ж понимать надо, — сказала Панька.

Я купила кое-каких гостинцев — яблоки, шоколад, печенье — и постучалась к Громовым.

— Войдите, — сказал Вадим.

Анфиса Максимовна лежала в широкой, нарядно убранной постели. Казалось, женские руки готовили эту постель. Строченый пододеяльник, пышные, высоко взбитые подушки, нарядное, атласное одеяло. На подушках — бледное, худое лицо, до странности измененное ежиком седых волос. Анфиса, всегда такая женственная, в этом виде была похожа на старика. В глубине лица словно плавали ставшие огромными серые глаза. Она меня узнала, оживилась, заговорила горячо и быстро:

— Кара-ти-ти-кара! Ти-ти-кара-кара-кара. Кара-ти-ти-кара!

В этом потоке звуков были какая-то безумная выразительность, беглость, ритм.

— Содержательная речь, — сказал Вадим. Он сидел у стола полуспиной к нам.

Анфиса Максимовна взглянула на него с негодованием ("Боже мой, она все понимает!" — подумала я) и опять заговорила теми же звуками, но в другом порядке, в другом тоне:

— Ка-ра-кара-кара-ти-ти-кара! Ти-ти-кара-кара-кара-кара!

Казалось, она говорит вполне осмысленно, но на чужом языке… Я положила гостинцы на стул у кровати (он был щегольски застлан белой салфеткой). Она закивала мне и опять заговорила по-своему. На этот раз все было понятно — она благодарила меня…

— Ну, довольно, — сказал Вадим и подошел к постели. — Посмотрели, и хватит. Нам пора спать. Правда, мама?

Он погладил ее по седой щетинистой голове. Она умоляюще, нежно и косо взглянула на него снизу вверх.

Я ушла.

Шли дни, недели, месяцы. Состояние Анфисы Максимовны было все то же. Вадим по-прежнему за ней ухаживал. Его изводило, сбивало с ног обилие стирки. Только что все переменит, вымоет, положит чистое — опять двадцать пять.

Целыми днями он стирал и кипятил простыни. На кухне постоянно можно было видеть его мрачную фигуру, согнутую над корытом. Всякую помощь он отвергал.

— Дай постираю, мне дело привычное, — предлагала Капа.

— Не надо, — отвечал Вадим.

Белье он развешивал тут же на кухне, для чего протянул над плитой ряд рыболовных лесок, и даже грозная Панька не смела ему ничего сказать. Стряпал он тоже сам, неумело и гордо, не терпел, чтобы ему советовали. Сварив обед, шел кормить с ложечки Анфису Максимовну. Он кормил ее, как сердитая нянька опостылевшего ей ребенка;

— Ам-ам, открой рот. Открой, тебе говорят. Ам-ам, не отлынивай.

Потом кое-как обедал сам, ел остывшее, невкусное, без интереса. Мыл посуду и снова стирал.

Он втянулся в такую жизнь, он уже забыл, что бывает другая. Деньги у него пока были, заработанные на целине, а на будущее он не загадывал. Как говорил Клавочка: либо шах…

Иногда он сердился на мать, ссорился с ней — это когда ему казалось, что она косноязычит нарочно. Учил ее разговаривать:

— Ну, мать, полно лодырничать, давай заниматься. Открой рот, говори «а». Понимаешь? "А-а".

— Кара-ти-ти-кара, — отвечала Анфиса Максимовна.

— Брось ты свою титикару, — сердился Вадим. — Говори "а".

Она очень старалась, мычала, трясла головой, но ничего не выходило.

— Глупая! Я же для тебя стараюсь. Вот научишься говорить — все сможешь сказать, все попросить. Захочешь чаю — попросишь чаю. Другого захочешь — тоже. А сейчас ты как зверь бессловесный. Будешь учиться, а?

Нет, ничего не получалось. Вадим сходил даже на консультацию к логопеду, но тот ничего путного не посоветовал, говорил о торможении, о нервных центрах, о лечении заик гипнозом, спросил, сколько пациентке лет, а когда узнал — умолк и перестал советовать.