— Например, я объясню тебе, что такое «алмазный кулак», — пообещал Шарц. — Немногие гномы знают, что это за удар и как он наносится, а среди людей и вовсе — никто.

— Но… а против кого… — мальчишка казался окончательно сбитым с толку.

— Ты казался понятливее, — с упреком посмотрел на него Шарц. — Против кого? Надо же! Я дам тебе знание. Я — лазутчик, лекарь, шут, рыцарь, чуть-чуть алхимик, самую малость — переводчик. Этому я и стану тебя учить. Разведке, врачеванию, шутовству, рыцарству, алхимии и переводу. Может, потом еще чего придумаю. Знание — это оружие, тут ты прав. А вот насчет против кого — это уж тебе решать, против кого ты его применишь. Ответ ясен?

— Ответ ясен, — мальчишка обернулся к своему учителю и долго смотрел на него.

Тот молча отвел взгляд.

— Давай, Эрик, не тяни… — тихо сказал он. — Ты же знаешь, так нужно. Иногда, чтобы соблюсти интересы своей страны, ее нужно предать. Иногда именно предательство является подвигом.

— Не могу не согласиться с этим, — вздохнул Шарц.

Тихо и медленно прозвучали слова ледгундской клятвы лазутчика.

— Будь она проклята, эта отрава… — буркнул командир ледгундских лазутчиков, подымаясь из-за стола и запихивая книгу за пазуху. — Прощайте! — высокомерно бросил он. — От души надеюсь никогда больше с вами не увидеться…

А потом одним быстрым движением перебросил Шарцу крошечный обрывок бумаги, повернулся и пошел к выходу. Его люди последовали за ним.

«Береги мальчишку. Не отпускай его в Ледгунд», — прочел Шарц мелкие, но четкие строки.

— Будете в Олбарии, приезжайте в гости, — в спину уходящему произнес Шарц.

Спина вздрогнула.

Хлопнула дверь. Ледгундцы вышли на улицу. Четверо олбарийских агентов прикрытия съели еще по одному сладкому марлецийскому пирожному.

Шарц подозвал трактирного слугу.

— Свечу! — приказал Шарц.

— Так… светло ж, господин! — с недоумением выпалил тот. — День белый!

— Ты это что? — возмутился Шарц, кидая на стол монету. — Не заметил, что уже давно ночь наступила?!

— Ой! И правда — ночь! — обрадовался тот, подхватывая монету. — Как же это я так проморгал! Бегу! Несу, господин!

Спалив на свече записку ледгундца, Шарц заказал побольше пирожных. Себе и ученику.

— А почему ты просто не переписал для них книгу заново? — спросил Шарц.

— Да, господин, — ответил тот.

— Не понял? — удивился Шарц. — Я спросил, почему ты просто не переписал эту чертову книгу? Ведь ты должен помнить ее почти дословно.

— Как скажете, господин, — ответил мальчишка.

— Тебе запретили говорить? Или ты сам не хочешь?

— Я готов повиноваться любому вашему слову, — ответил мальчишка.

— Понятно, — усмехнулся Шарц. — Скажи, а здешние пирожные тебе нравятся?

— Очень, наставник! — просиял мальчишка. — Можно еще одно?

— Да хоть десять! — рассмеялся Шарц. — Кстати, должен отметить, при веем моем уважении к здешним кондитерам главный повар в Олдвике делает то же самое куда лучше.

— Быть того не может! — восхитился мальчишка. — А разве лучше бывает?

— Очень скоро ты лично в этом убедишься, — посулил Шарц.

«Ох и будет мне с этим учеником!»

— Я нашел! — воскликнул совсем юный студент-алхимик, отрываясь от своих колб и пробирок. — Сэр Хьюго, смотрите, я нашел!!!

И столько искреннего восхищения было в этом истошном вопле, что Шарц мигом подскочил к нему.

— Смотрите, наставник, — торопливо бормотал тот, тыча в самый нос означенного наставника то пробирку с некоей субстанцией, то обрывок пергамента, испещренный вдоль и поперек корявыми записями.

— Сейчас, коллега. Минуточку, — отозвался Шарц. — Так… что у нас здесь… ого! Но ведь это выходит, что… да быть того не может!

— Может! — сияя, словно солнышко, возразил студент. — Еще как может… коллега!

— И правда — может, — потрясенно пробормотал Шарц. — Это по-другому быть не может. И почему же я сам…

Он раз за разом вчитывался в торопливые каракули. И с каждым разом сияющая истина становилась все больше, все ярче, все несомненнее. Вновь ему привиделась оскаленная морда смерти — и Шарц радостно ухмыльнулся ей в ответ:

«Ну что, гадина? Вот и еще одну дорожку тебе перекрыли! Ведь перекрыли же! Ни щелочки не оставили!»

Шарц смотрел на обрывок пергамента, а видел ту самую отравленную книгу, из-за которой столько всего случилось, вот только виделась она теперь по-другому, побежденная, она распахнулась ладонями, и на этих отравленных ладонях лежала жизнь. Жизнь, спасенная смертью.

— Так, говорите, не больше девяти унций, коллега? — спросил Шарц.

— Не больше, — кивнул студент.

— Девять унций смерти… — задумчиво пробормотал Шарц. — Девять унций смерти, спасающих чью-то жизнь… знаете, профессор, а это может стать началом неплохой баллады в вашу честь!