И снова: стол, шкафы, вышки шкафов, папка, кресло, отодвигаю диван, ищу под подушкой — нет, нет и нет. И: никогда не поверит, что я только сегодня хватилась, уверен будет, что я нарочно затягивала переписку, чтобы дольше не сказать… Но что же я скажу? — Потеряла? — Но она в комнате. — Исчезла? — Он не верит в чудеса, да и я не верю. Да и как такую вещь сказать, каким голосом?

Вы никогда не поймете моего тихого ужаса. Если когда-нибудь теряли доверенную Вам рукопись — поймете, иначе — нет.

Сейчас 8 ч., я только что нашла. Чувство как после страшного сна, еще не верится.

Держу, прижав к груди.

Божья Матерь Казанская, спасибо!

(В тексте Б. М. К. Я. С. П. — расшифровала.)

Магдалина! На волю!

Смердит подполье!

Мутна вода!

Совесть просит и молит, а честь тверда:

Честь берет города.

Совесть в ножки бросается, бьет челом,

Лебезит червем…

Знаю исход:

Восход.

15-го июня 1921 г.

Мне помнится: за лосем

Бег —

Длинноволосым я и прямоносым

Германцем — славила богов.

(Перечень стихов Разлуки, кончая Ростком серебряным.)

Еще в дверях рассказываю С. М., что столько-то дней не переписывала — и почему не переписывала. — «С. М., Вы на меня очень сердитесь?»

Он, перебирая бахрому кресла, тихо:

— «Как я могу?.. Это было такое прекрасное цветение души…»

С. М. В.

— Ваш отец застал февральскую Революцию?

— Нет, только Государственную Думу. (Пауза.) Но с него и этого было достаточно.

(с хищной улыбкой, змеиной)

Говоря об алфавитном указателе имен в конце Мемуаров:

— То же наверное ощущает мать, когда моет своему ребенку зубы.

Т<атьяна> Ф<едоровна> ему: — Как Вы поживаете? — Благодарствую. Когда солнце — всегда хорошо.

У В<олкон>ского стыдливость благодарности.

Моя любовь к нему, сначала предвзятая, перешла в природную: я причисляю его к тем вещам, к<отор>ые я в жизни любила больше людей: солнце, дерево, памятник. И которые мне никогда не мешали — потому что не отвечали.

Письмо к Кузмину

(написанное в тетрадку)

Дорогой М<ихаил> А<лексеевич>

Мне хочется рассказать Вам две мои встречи с Вами, первую в январе 1916 г., вторую — в июне 1921 г. Рассказать как совершенно постороннему, как рассказывала (первую) всем кто меня спрашивал: — «А Вы знакомы с Кузминым?»

— Да, знакома, т. е. он наверное меня не помнит, мы так мало виделись — только раз, час, и было так много людей… Это было в 1916 г., зимой, я в первый раз в жизни была в Петербурге. Я дружила тогда с семьей К<аннегисе>ров (Господи, Леонид!). [31] Они мне показывали Петербург. Но я близорука — и был такой мороз — и в Петербурге так много памятников — и сани так быстро летели — всё слилось, только и осталось от П<етербур>га, что стихи Пушкина и Ахматовой. Ах, нет: еще камины! Везде куда меня приводили огромные мраморные камины, — целые дубовые рощи сгорали! — и белые медведи на полу (белого медведя — к огню! — чудовищно!) и у всех молодых людей проборы — и томики Пушкина в руках — и налакированные ногти, и налакированные головы — как черные зеркала… (Сверху — лак, а под лаком д - - - к!)

О, как там любят стихи! В П<етербур>ге <пропуск одного слова> любят стихи. Я за всю свою жизнь не сказала столько стихов, сколько там, за две недели. И там совершенно не спят. В 3 ч. звонок по телефону. — Можно придти? — «Конечно, конечно, у нас только собираются». И так — до утра. Но Северного сияния я, кажется, там не видала.

— То есть…

— Ах, да, это не там Северное сияние, — Северное сияние в Лапландии, — там белые ночи. Нет, там ночи обыкновенные, т. е. белые, но как и в Москве — от снегу.

— Вы хотели рассказать о Кузмине…

— Ах, да, т. е. рассказывать собственно нечего, мы с ним трех слов не сказали. Скорее как видение…

— Он очень намазан?

— На — мазан?

— Ну, да: намазан: накрашен…

— Да не — ет!

— Уверяю Вас…

— Не уверяйте, п. ч. это не он. Вам какого-нибудь другого показали.

— Уверяю Вас, что я его видел в Москве, на —