Шрифт:
— Может быть, чтобы не давать застаиваться нам. — И залеживаться… Пусть будет по-вашему, — благодушно согласился профессор. — Это болезнь заставляет вас так мрачно смотреть на мир, в том числе на мир насекомых. А вот поправитесь и посмотрите другими глазами на ту же мушку. Чего стоит одна ее расцветка. Этакий золотисто-черный хитон, или, если хотите, черно-желтое «домино», осиному под стать. Крылышки почти стеклянные с темно- синим отливом… А самое главное, надеюсь, что она еще сослужит службу человечеству…
— Уже сослужила, — откликнулся Евгений Максимович. — Ускорила, например, испытания препарата. Как вы сказали — фостимин? Вводить начнете сегодня?
Профессор взглянул на часы: — Уже через сорок минут, если позволите… Он снова взял руку Евгения Максимовича и нащупал пульс своими длинными, сильными, удивительно чуткими пальцами, заговорщицки подмигнул. Его жесткое лицо с хищным хрящеватым носом вдруг преобразилось, и что-то наивно-озорное, бесшабашное и по-детски беззащитное на миг открылось в нем. Только на миг, как при вспышке молнии в ночи.
X
Из телефонного разговора начальника автопредприятия с профессором Стенем В. И.
— Извините, что побеспокоил вас, Владимир Игнатьевич. Это — Ростислав Иванович Гузь, с автопредприятия. Помните, мы с вами встречались в мае на бюро райкома? Когда мой вопрос разбирали…
— Помню.
— Потом мы давали машины для вашей клиники. По вашей же личной просьбе.
— Клиника не расплатилась с автопредприятием? — Да нет, не в этом дело. Мы всегда готовы пойти вам навстречу, но… Как бы это… Одним словом, мне сообщили, будто вы вместе с главврачом санэпидстанции собираетесь нас крупно наказывать… — Верно. — Но надо же разобраться, дорогой Владимир Игнатьевич. У нас фондов нет на строительство очистников. — Разберемся. — И мы же не одни отвечаем за пруд. Понимаете, здесь несколько предприятий, коллектор общий и… — Ответите за свое… — Но мы ничего такого не сделали, Владимир Игнатьевич. У кого не бывает промашек. Надо же по-человечески…
— По вашей вине уже погибло четыре человека. Многие заболели.
— Вы говорите так, будто это я убил их. — Совершенно верно. Вы. Санэпидстанция предупреждала и штрафовала вас.
— Никогда не предполагал, что вы такой. Вы же должны понимать, хотя бы как депутат райсовета: буква — буквой, а работа — работой. У нас есть план…
— Дальнейший разговор сейчас бесполезен. Перенесем его на бюро. Вы знакомы с последними постановлениями об охране природы? Кроме того, довожу до вашего сведения, что мы с санэпидстанцией вместе возбуждаем против вас уголовное дело в соответствии со статьей закона о загрязнении среды, повлекшем смертельные случаи.
— Да вы что? Может, сами лечили их неправильно, а всю вину хотите на нас перевалить?
— Каждый ответит за свое.
Евгений Максимович открыл глаза и съежился. Необычно яркий свет нестерпимо резал их. Смотреть было больно. Несколько раз он закрывал и открывал глаза, пока смог как-то приспособиться. Холодный пот выступил по всему лицу. Сквозь забор, состоящий из каких-то остроконечных столбов, он видел громаду белого стола, на нем — огромный стакан с розоватой жидкостью. А вверху, на ослепительно белом потолке, неспешно ползла большущая, не меньше вороны, муха. Она направлялась в сторону Евгения Максимовича.
Что это за насекомое? Откуда оно взялось? Вспомнились недавние Петины рассказы о слепнях и оводах. Может быть, это муха цеце, разносчица сонной болезни — наганы?..
Он съежился, его взгляд заметался, ища, чем бы прогнать муху. Увидел на стуле груду огромных газет и журналов и вспомнил: ему вводят фостимин, профессор предупреждал, что сузятся зрачки. Поэтому все вокруг кажется увеличенным в несколько раз. Этот частокол из остроконечных столбов наверное, его собственные ресницы.
«Гулливер в стране великанов», — подумал он, и страх отступил косматым чудовищем. Залег в углу и притаился…
Евгений Максимович с трудом поднял руку и включил магнитофон. Уже через несколько минут в палату заглянула сестра, а затем вошел Владимир Игнатьевич. Он казался великаном и виделся в окружении все тех же заостренных столбов.
— Ну что, каким я сегодня кажусь вам? — спросил профессор своим обычным голосом.
— Большущим. Но не задавайтесь. Вот кончится действие препарата — и уменьшитесь многократно.
— Не претендую на роль великана, — хохотнул профессор.
— Претендуете. И в науке и в жизни, — уверенно сказал Евгений Максимович.
— Ну что ж, может быть, вы и правы. Но что же тут плохого? Играя роль, человек пытается в нее вжиться. Поневоле тянется до намеченной величины.
— Вживайтесь, тянитесь. Вам же хуже. Придется на работе ходить согнутым.
— Это почему же? — Ради вас потолок подымать не станут. Оба засмеялись. Раз шутите, значит, чувствуете себя лучше? — Как будто, — подтвердил Евгений Максимович. — А что говорят анализы?
— Рановато еще для перемен. Но уже завтра они должны появиться…
«…А зря и преждевременно огорчаться не следует», — додумал окончание фразы Евгений Максимович и подивился тому, что стал больше понимать Владимира Игнатьевича.