Затем эти слова потонули в особо шумной перепалке: она разыгралась прямо передо мной. Круглолицый юнец указал на меня и начал нескончаемый монолог.

Совершенно внезапно толпа притихла. Вначале я думал, что присутствующие наконец успокоились и ожидают моих слов. Но тут мне стало ясно, что все, в том числе и круглолицый, разглядывают что-то у меня над головой. Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил обернуться. Я увидел Бродского, который взгромоздился на надгробие и нависал непосредственно у меня над головой.

Лицо его поражало своей внушительностью, что объяснялось, видимо, необычным ракурсом: Бродский слегка склонился вперед, и на обширном пространстве небосвода вырисовывалась нижняя часть его челюсти. Он возвышался подобно гигантской статуе, простирая руки перед собой. Он оглядывал собравшуюся перед ним толпу: таким вот он мне представлялся за дирижерским пультом, за несколько мгновений до начала концерта. Могло показаться, что он наделен странной властью над бурными эмоциями, захватившими толпу, что ему ничего не стоит как возбудить ее, так и утихомирить. Тишина длилась недолго, вскоре одинокий голос выкрикнул:

– А тебе что здесь понадобилось, старый пьянчуга?

Вероятно, крикун рассчитывал, что после его реплики гам возобновится. Однако присутствующие словно бы ничего не слышали.

– Ты, старый пропойца! – сделал крикун еще одну попытку, но в его голосе уже не было уверенности.

Наступило молчание. Все глаза обратились к Бродскому. Выдержав паузу, которая показалась непомерно долгой, он произнес:

– Если, по-вашему, мне пристала такая кличка – ладно. Посмотрим. Посмотрим, кто я есть. В ближайшие дни, недели, месяцы. Увидим, такого ли названия я заслуживаю.

Он говорил неспешно, с невозмутимой силой, ничем не нарушавшей веского впечатления, которое произвела первоначально его фигура. Участники похорон, как зачарованные, не отрывали от него глаз. Затем Бродский мягко произнес:

– Умер тот, кого вы любили. Эти минуты неоценимы.

Я почувствовал, как моего затылка коснулись края плаща Бродского, и понял, что он простер руку к вдове.

– Эти минуты неоценимы. Пойдемте. Время лелеять свою рану. Она останется с вами до конца жизни. Но лелейте ее сейчас, когда она свежа и кровоточит. Пойдемте.

Бродский сошел с надгробия. Вдова, словно погруженная в сон, оперлась на его руку; другой рукой Бродский обнял ее и повел обратно к краю разверстой могилы.

– Пойдемте, – слышал я его спокойный голос. – Пора.

Они медленно двинулись по опавшим листьям; достигнув края могилы, вдова устремила взор вниз, на гроб. Когда она снова принялась рыдать, Бродский осторожно отстранился и сделал шаг назад. Тут возобновили плач и многие другие, и за считанные минуты все стало как прежде, до моего прихода. В любом случае, внимание присутствующих на время было отвлечено от меня, и я решил воспользоваться этим и потихоньку ускользнуть.

Я спокойно встал и пошел прочь. Миновав несколько надгробий, я услышал, что кто-то идет за мной по пятам – и чей-то голос произнес:

– В самом деле, мистер Райдер, давно пора отправиться в концертный зал. Никогда не знаешь наперед, что еще придется исправлять и улаживать.

Обернувшись, я узнал Педерсена, пожилого члена городского совета, которого видел в первый вечер в кино. Да, именно его шепот я слышал чуть раньше у себя за спиной.

– А, мистер Педерсен! – откликнулся я, когда он меня догнал. – Хорошо, что вы напомнили мне о концерте. Признаюсь, в кипящей страстями толпе я перестал следить за временем.

– Да и я тоже, – слегка усмехнулся Педерсен. – Мне также предстоит встреча. Едва ли столь же важная, как ваша, но она связана с сегодняшним вечером.

Мы вышли на поросшую травой дорожку посередине кладбища и приостановились.

– Мне, возможно, понадобится ваша помощь, мистер Педерсен, – сказал я, осматриваясь. – Меня обещали отвезти в концертный зал на машине, так что за мной должны заехать. Но я плохо представляю себе, как выбраться на дорогу.

– С удовольствием провожу вас, мистер Райдер. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы снова зашагали, удаляясь от холма, откуда я спустился вместе с Бродским. Солнце садилось, и тени, отбрасываемые надгробиями, стали намного длиннее. Пока мы шли, мне раза два чудилось, что Педерсен вот-вот заговорит, но в последний миг он словно отказывался от своего намерения. Наконец я проговорил самым будничным тоном:

– Эти люди на кладбище… Мне показалось, они взбудоражены. Я имею в виду, из-за моих фотографий в газете.

– Видите ли, сэр, – со вздохом отозвался Педерсен. – Все дело в строении Заттлера. Вокруг Макса Заттлера страсти кипят и сегодня не меньше, чем прежде.