– У тебя замечательная работа, – заметила Чарли. – Ты не представляешь, как я завидую твоему таланту и тому, что ты делаешь.

Тесс горестно покачала головой и опять бросила взгляд на Дженни.

– Тебе не понять, как мне одиноко.

На Раунд-Хилл-роуд появился автомобиль и свернул к дому. Приехал Питер.

Чарли снова коснулась руки Тесс.

– Знаешь, Тесс, я все-таки подумаю, поговорю с Питером. Пока я ничего не обещаю, но мы еще вернемся к этому. Может, что-нибудь придумаем.

Тесс встала и, к своему великому удивлению, поцеловала Чарли в щеку. Она никогда прежде не целовала Чарли и вообще стеснялась подобного проявления чувств. Поцелуи и объятия пробивали брешь в ее неприступности, делали ее уязвимой.

– Что бы ты ни решила, я на все согласна. Но мне бы очень хотелось участвовать в жизни Дженни.

Чарли стерла слезу со щеки Тесс.

– Что бы там ни было, ты всегда будешь для нее доброй тетей Тесс.

– Тетя Тесс, – повторила Тесс. – А знаешь, мне это нравится.

Чарли вернулась в Нью-Йорк, и Тесс опять осталась в одиночестве, наедине со своей работой, но с надеждой, что когда-нибудь Дженни будет принадлежать ей тоже. Пусть всего два с половиной месяца в году.

Она работала дни напролет, рассылая свои эскизы всем знаменитым галереям. Она делала наброски и разрабатывала образцы самых различных стеклянных изделий, от изящных бокалов до экзотических ваз. Делл часто заходила к ней с какой-нибудь едой в кастрюльке или домашним печеньем и старалась всячески поддержать ее боевой дух.

Но одно за другим приходили письма с отказом.

– Может быть, тебе стоит переехать в Нью-Йорк, – как-то сказала Делл, когда однажды вечером они пили горячий шоколад с печеньем. В Нортгемптоне уже лег первый снег, и в мастерской было зябко. Тесс пододвинула старый плетеный диван ближе к печи для обжига и потирала руки, стараясь согреться. Делл положила в рот еще одно печенье и села рядом.

– Не думаю, что мне захочется жить в Нью-Йорке, Делл. Там слишком много народу. И все чужие.

– Когда ты приехала в Нортгемптон, для тебя тоже все были чужие.

– Нет, тогда все было не так. У меня еще были родители и дом, куда я могла вернуться.

Делл поставила кружку на печь.

– У тебя всегда будет дом в Нортгемптоне, Тесс. Моя дверь открыта для тебя.

Тесс плотнее закуталась в шаль и продолжала смотреть на огонь. Делл была настоящим преданным другом, не то что Чарли, которая появлялась и исчезала в зависимости от обстоятельств, или Марина, которая словно сквозь землю провалилась после рождения Дженни.

Тесс придвинулась ближе к своему другу.

– Признаюсь, я никогда по-настоящему не чувствовала себя дома, пока не оказалась здесь.

– Ты говоришь странные вещи, – заметила Делл и обняла Тесс за плечи, ласково поглаживая ее руку. – У тебя были прекрасные родители, уютный дом.

Тесс покачала головой.

– Это был не дом, а очень элегантный особняк. – Тесс подобрала под себя ноги и прикрыла колени шалью. – Моя мать была необыкновенно требовательной женщиной. Я ее любила, но считала, что не дотягиваю до ее стандартов.

Делл внимательно слушала.

– А отец, – продолжала Тесс, – был совсем другим. На работе это был блестящий ум и сильный характер, а дома он превращался в размазню и боялся матери. Дома он прятался от нее в мастерской под самой крышей.

– Но надо отдать им должное, – заметила Делл, – их брак был счастливым. И они произвели на свет весьма одаренную дочь.

Тесс подняла голову с плеча Делл и взглянула на подругу.

– Одаренную? Я никогда не считала себя одаренной. Эксцентричную, это верно. Возможно, даже отщепенку.

– Ты не отщепенка, Тесс, – улыбнулась Делл. – Марина – вот кто настоящая отщепенка. Ты замкнутая, это правда, но очень отзывчивая и необычайно талантливая. Твои произведения выдающиеся в своем роде. Как и ты сама.

Делл погладила щеку Тесс. Прикосновение было теплым, нежным, ободряющим.

Тесс снова прижалась к Делл и вздохнула.

– Ты мой самый лучший друг, Делл, такого у меня еще не было. Как я могу уехать в Нью-Йорк и оставить тебя здесь?

Делл снова погладила руку Тесс. Затем осторожно положила ладонь ей на плечо и погладила шею, погружая пальцы в ее волосы.