Странные вещи творились со мной: никогда раньше краски не казались мне такими яркими, воздух не благоухал таким ароматом, и птички не пели так нежно. Обязательно ли все это сопровождает грусть? И себе я казался прекрасным, с пылающим сердцем. Потом я увидел мальчика с доктором Дианой. И все огни в моей душе тут же погасли. Последнему дураку понятно, что она хочет завладеть им. Ну, так он ей не достанется! Он – мой. МОЙ, ГОВОРЮ ВАМ…

Мне кажется, что все надо мной смеются. Наверное, я просто шут.

Однако спустя немного времени гнев и ревность мои испарились. Как странно: они просто исчезли. Даже грусть улетучилась, вытесненная страстью к Единственному Любимому. И эта страсть влечет к нему. Отсюда мое появление на Корт-Ридж вечером 16 июня. А он, чтобы отвергнуть меня, выбрал именно ту минуту, когда я наконец разобрался в своих чувствах.

Стою под соседским фонарем, машу рукой. Уверен, что он видит меня, поэтому смеюсь и снова машу: «Давай, спускайся!» Но – нет! Окно захлопнулось, и в следующую секунду гаснет свет. А я стою под фонарем и чувствую себя последним дураком.

Жду с надеждой, что он снова откроет окно. Вдруг, думаю, он спускается вниз и вот сейчас появится. (Конечно, если учесть, что он не помахал мне в ответ и захлопнул окно, ясно, что ждать нечего. Но любовь есть грусть, помните об этом.) Потом возникает другая мысль: может быть, родители сцапали его? Потом… ничего.

Пока плетусь в высокой траве прочь от дома Андерсонов, в глубь кладбища, в душе моей накапливаются новые неприятные ощущения. Может быть, влияет на меня окружающая обстановка: вы чувствительны к среде обитания? Здесь полно собак. Одних приводят на поводках обожающие их владельцы, другие, а их большинство, – дикие. И те и другие, однако, гадят. Вдруг в нос ударил неприятный запах, его источник – понятен. Я вляпался в собачье говно.

Мягкое говно.

Не думаю, что вы уже готовы выслушать рассказ о мягком говне. Мы дойдем до него позже.

Так вот какая мысль осенила меня, пока я вытирал о траву свой ботинок: Джонни Андерсону необходима дисциплина. Мой маленький мальчик нуждается в твердой руке, которая вела бы его сквозь все радости и горести жизни, сквозь все ее взлеты и падения. Бережно, но твердо. Я должен стать его наставником. Руководить им. Уберегать его от превратностей судьбы, которые столь опасны для слабых духом. Я не позволю ему носиться, как собаки на кладбище Корт-Ридж, поблажек ему не будет. Бесконтрольная свобода приносит ребенку только вред. Помню, мой собственный отец так говорил, черт меня побери, но мы вернемся… к мягкому говну, – дайте срок. Хочу рассказать об этом.

Хочу иметь фотографию Джонни.

Какие-то тени бесшумно скользят по кладбищу. Луна скрылась, но дорога мне хорошо знакома. Мои глаза привыкли исследовать темные закоулки. Я стараюсь «сторониться» света. (Разве «сторониться» – не изысканное слово?) В этой части кладбища собираются наркоманы, колются, нюхают опиум.

Дорога поднимается в гору. Неприятнейшая особенность кладбища, позвольте вам сказать, – это заросли терновника. В той части кладбища, где иногда еще хоронят, по воскресеньям родственники возлагают на могилы цветочки, терновник подстрижен. Туда от главных ворот в Уинчестере ведет прямая широкая аллея. Она упирается в противоположный выход у Симора. По ночам эта аллея – оживленнейшее место. Вдоль стоят фонари, некоторые из них даже светят. Туда-сюда фланируют педерасты. Огоньки их сигарет вспыхивают в темноте, как глаза дьявола. Сюда я должен привести Джонни, чтобы показать ему все это. Он не вырастет таким, как эти искусители с их сигаретами и пистолетами, грязными телами, со столь же грязными мыслями. Он должен увидеть, как я обращаюсь с подобными людьми. Это будет ему уроком, и он многое поймет.

Для этого милого ребенка я могу сделать немало.

В голове моей роятся разгоряченные мысли. Пока я продираюсь сквозь последние заросли терновника на главный кладбищенский проспект, от тлеющих угольков грусти вспыхнуло настоящее пламя гнева. Конечно, сегодня ночью здесь полно народу. Вот кто-то преграждает мне путь. Без сомнения, он думает, что я с удовольствием повеселился бы сам и повеселил бы его. Или хочет знать, хорошо ли я провел время… Встаю так, чтобы на меня падал свет ближайшего фонаря. Я молодой, мускулистый, высокий, светловолосый, приятной наружности.

Он медленно направляется ко мне. Правой рукой в кармане джинсов нащупываю пружинный нож. Доброжелательно улыбаюсь ему. Пусть только дотронется до меня. Пусть попробует.

Может, по выражению моих глаз он догадывается о чем-то. Может, у него сильно развито шестое чувство и оно предостерегает его. Кто знает? Но он замедляет шаги. Потом сворачивает в сторону. Я поворачиваюсь, не спускаю с него глаз, и он чувствует это: слишком часто бросает через плечо раздраженные взгляды. Наконец, исчезает в тени деревьев…

Что с ними происходит, когда они исчезают из круга света, отбрасываемого фонарем? Тонут в грязи, что ли? При свете дня их никогда не увидишь.

Иду размашистым шагом почти до Уинчестера. Там к ограде миниатюрного склепа привязан мой велик. Интересная деталь: на одной детской могиле построен маленький домик, не в стиле греческого храма, а игрушечный имбирный домик, окруженный железной оградой. Каждый раз, как вижу его, он приводит меня в восторг. Велосипед нахожу на месте. Отвязываю его – и в путь. Чуть не сбиваю человека, который входит на кладбище со стороны Уинчестера. Он быстро ныряет в сторону, в заросли крапивы. Думаю, это несколько охладит его сексуальный пыл. Пойдет ему на пользу.