— А живёт Милляр!

— Даже если и так — что ж плохого? И вообще, мы уже давно решили, что я глупый, легкомысленный, себялюбивый, слабовольный, тщеславный и ещё восемь томов прилагательных порицательного характера.

— Столько в русском языке и не наберётся.

— А на языках всех времён и народов?

— Уж больно ты обидчив,

— Я? Да я самое незлобивое явление на свете. Сижу здесь тихо-мирно, сплю, никаких щитомордников за хвосты не дёргаю.

— Ну, во-первых, не спишь. Не спишь, не отпирайся, я же чувствовала.

— Ты чувствовала мои грёзы. Проекции бессознательного.

— Во-вторых, щитомордники давным-давно поумирали естественной смертью, пора наплевать и забыть. И в-третьих, ты, кроме как за фруктами, наружу выглядываешь?

— Нет. К чему? Смотреть и только? Или вмешиваться? Ничего путного не получалось в прошлом, не получится и теперь. Мне и тут хорошо. Сам пью, сам гуляю…

— Ты можешь хотя бы минуту побыть серьёзным? Взрослым?

— Это ты мне говоришь? — В голосе старика было столько горечи, что кот насторожился.

Она не ответила.

— Я ждал столько лет, ждал, вдруг кто-нибудь придёт. Просто так, навестит. Готовился, часами репетировал умные разговоры, изобретал чудеса… Никто не может остаться молодым после ста лет одиночества: Ста веков…

За время этих слов всё вокруг успело поменяться многажды: их окружали сады и пустыни, звёзды и лава, замки и поляны…

Старуха продолжала молчать, но рука, гладившая кота, дрогнула. Едва-едва.

— Вы ведь ненавидите меня только потому, что я исполнил ваши желания. Исполнил до конца. Честно.

Зал, стол, витражи вернулись.

— Ты ведь пришла, чтобы опять просить. И потом проклясть за исполненное.

— Правда и не правда. Мы, я… я проклинаю себя, а не тебя. Но не за то, что сделано, а за то, чего не сделано. Но давай оставим прошлое прошлому. Я действительно пришла просить.

— И думаешь, что я…

— Не думаю. Надеюсь.

— Ты…

— Потому что других надежд больше не осталось. Выйди наружу. Прислушайся. И поймёшь, что личным обидам сейчас не время.

— Я понял это давно. Много лет назад. Как ты думаешь, почему я заключил себя здесь? Испугался ваших угроз?

— Если понял, то чего же ты ждёшь?

— Послушай, я не могу просто надеть латы, взять меч, дюжину запасных голов и пойти рубиться с собственным отражением…

— С чем, с чем?

— Дорогая, ты разве не поняла? То, что тебя напугало, — не просто вторжение чужих, даже не интрузия…

— Говори понятнее, пожалуйста.

— Это не проникновение параллельного мира, вернее, не изолированное проникновение. Люди слишком хорошо убивают себе подобных. Мир мёртвых перенаселён, и они теперь ищут новых пространств. Они идут к нам, сюда, идут, по пути захватывая иные миры. Бой невозможно выиграть, не имея доступа ко всему полю битвы.

— И ты… — Старуха смотрела на него просительно, словно ожидая, что тот одной фразой разрешит все трудности.

— Я? Я и себя-то контролирую едва наполовину.

— Тогда что?

— Епископ Беркли открыл, что мир — это комплекс ощущений. Я открыл обратное. Комплекс ощущений и есть мир.

— Не играй словами.

— Почему? Игра словами — штука серьёзная. То, что вторглось в наш мир, — опасное?

— Очень.

— И тем не менее ты пока существуешь. Ты, твой кот, миллионы обыкновенных людей. Блицкрига не произошло. И всё благодаря игре слов.

Старуха с недоверием посмотрела на костлявого.

— Ты хочешь сказать…

— Моя битва уже началась. И мы — по одну сторону…

На утренний торг Луу шёл свежим, отдохнувшим, мысли — сверкали, как стая серебрянок в чистом потоке, то одна блеснёт, то другая, все рядом, только руку протяни. Но пока тянешь — ускользнёт меж пальцев. Быстрее надо хватать, сноровистей. А то чувствуешь — было что-то рядом, да рядом и осталось. Сон нынешний — вещий или так, ерунда? Надо же — котом себя увидеть…