Студент Карл, когда узнал об отъезде Янки, не сказал ничего.

Радение состоялось, и состоялось еще нечто иное, более важное и удивительное. После того как мы спустились в долину, я улучил время и, не сказавшись никому, ушел вместе с госпожой Исабель и еще двоими людьми из тамошней деревни, может быть, колдуном и его помощником. (Они принадлежали к племени, которое народ госпожи Исабель некогда завоевал, как их самих завоевали испанцы.) Взял я с собой только эти записки и попросил госпожу Исабель бросить их в огонь, если я погибну. Как показало дальнейшее, я поступил правильно, хоть и остался в живых.

Мы взобрались на помост, прикрытый наклонным навесом из ветвей, и все в свой черед вкусили напитка. Иисус и Мария, что за мерзейшая мерзость! Не знаю, чему это приравнять; мне показалось, прошла вечность, пока я корчился в судорогах рвоты, проклиная весь индейский божественный сонм и собственную глупость. Наконец я смог распрямиться и глотнуть воды. Старая ведьма и двое других ответили на мой бешеный взгляд радостными кивками, ропотом и пением стихов на своем языке - они очевидно радовались за меня, будто бабушки и дедушки, чей внук впервые вкусил от Святых Даров. Так подумав, я невольно вспомнил слова отца Михеля о «причастии наизнанку». Но таинство, как выяснилось, было еще в самом начале.

Мы уселись в круг под этим навесом, все четверо, и снова появилась чаша, из которой разлили в чаши поменьше. Я мысленно выбранился, но в чаше оказалось нечто другое (или то же, но в разведении) - гадкое, но переносимое. Опять все выпили, и трое моих товарищей занялись музицированием - госпожа Исабель (которой в этот миг совсем не подходило христианское имя) пела, колдун играл на глиняной свистульке, а третий подпевал и колотил в маленький барабан то кулаком, а то ладонью. Мне показали, что я должен хлопать в такт. Я подчинился, хотя ощущал себя полным дураком - разве что колпака с бубенчиками недоставало. Я думал уже, как бы уйти, не обидев моих наставников, но вдруг заметил - воистину, это нелегко объяснить даже на чистом немецком!
– заметил, что предметы вокруг меня перестали быть, чем были, а превратились в нечто иное, хотя момента, в который совершалось превращение, я не помнил. И то же было с мною самим.

В начале радения я сидел, поджав ноги, как портной, на плетеной рогоже (таков их обычай везде, где я бывал), теперь же не чувствовал своих ног и локтей, а вместо рогожи передо мной и подо мной колебалась вода; волна догоняла волну и на гребнях сверкали солнечные искры. Я хотел протереть глаза, но не увидел своей руки и не мог понять, поднял я ее или нет. А в то же время я совершенно ясно видел и воду, и солнце, и небо в полосках облаков, какие бывают лишь над морем; и мысли не были мыслями сонного или пьяного, но я понимал все, что происходит, и говорил себе: так, колдовство началось. К тому же людям не снятся звуки, хотя в сон могут вплетаться звуки яви: услышав лошадиное ржание, спящий увидит лошадей. Тут все было наоборот: я слышал, как шумят волны, чувствовал запах моря, и даже мелкие брызги падали мне на лицо, но индейская музыка, и сами они, и шалаш - все пропало бесследно, и я беспрепятственно глядел в небо и летел вперед, на восток. Летел как стрела, выпущенная из лука, и не знал, куда меня направил неведомый стрелок, а хоть бы и увидел впереди страшную мишень, не смог бы остановиться или повернуть. Я порядком испугался, когда понял это, но вспомнил, что госпожа Исабель предостерегала меня от страха, и решил положиться на милость лучника, тетивы и ветра.

Потом движение волн замедлилось, одна поднялась к самым моим глазам, я увидел пену, медленно оседающую, золотистую от солнца, - пену в кружке с пивом. Полет закончился, я сидел за столом в том самом франкфуртском трактире, где некогда беседовал со студентами - и, уставясь на нарисованного оленя с золотым крестом меж рогов (вероятно, так же разинув рот, как и нарисованный святой), думал: добро, я в Германии, отсюда легче легкого попасть домой…

– Проклятье, Тефель, и еще раз проклятье, ни в чем на тебя нельзя положиться! Ничего не сделал, что должен был, только и сумел - обрюхатить дочку профессора!

На лавке рядом со мной сидел Генрих - с плеча свисает белый шелковый плащ, к берету приколот образок Иоанна Златоуста, кудри липнут к потному лбу, а довольная ухмылка явно противоречит словам.

– Чего это я не сделал?
– огрызнулся я. Мне тоже было весело, пиво - Господи, пиво!… - дышало ячменем и хмелем, и теперь, наконец-то, все стало хорошо и так, как должно.

– Не разобрался с моим наследством!
– гаркнул Генрих.
– Я тебе дом для чего завещал?

– Чтобы вам самому гостить в нем, нет?
– вспомнил я давний разговор.

– Вот!
– он наставительно покачал пальцем перед моим носом.
– Вот именно! А ты как меня принял?!

– Никак…

– Вот! О чем тебе и твержу!… Ну ладно. Я ведь, знаешь, теперь попрощаться с тобой должен. Опять и снова. Теперь - на всю вечность.

– Domine…

– Говори мне «ты», здесь уже можно, - Генрих усмехнулся.
– Да, я умер. Наконец это случилось. И вот еще что, Тефель, - мне следовало тебя отблагодарить. Не люблю быть в долгу у хороших людей - занимать без отдачи надо у скверных…

– Брось ерунду молоть!
– после таких слов «ты» далось мне без труда.
– Это я у тебя в долгу, и в долгу останусь…

– Я еще не договорил, - сварливо перебил он, и я привычно заткнулся.
– Кое-что доброе я для тебя - для вас обоих сделал. Хауф подох, и я к этому руку приложил.

– Хауф? Он пытался вредить ей?…

– Не бойся, сейчас сам все узнаешь. Поцелуй ее в щечку - мне так и не довелось. Прощай, Кристоф, я… ты, парень… А, ладно. Берет сними, дуралей!

Учитель сдернул с меня берет, сунул мне в руку и обернулся.