— Предположим, что это произойдет, — сказал он уклончиво.

— Такое событие может послужить примером для тех, кто ждет этого в пределах Империи. Это может принять характер эпидемии. Бонапарт не выдержит такого удара.

— Он выдержал уже много ударов.

— Но не подобного рода. А если город присягнет королю, он вступит в союз с Великобританией. Продолжать блокаду не будет смысла. И может быть, дому «Братья Мома» будет дана лицензия на импорт товаров, почему бы нет?

— Возможно. Не забудьте, я ничего не обещал.

— А когда Людовик XVIII будет восстановлен на престоле предков, он не оставит своей добротой тех, кто первым присягнул ему, — продолжал Лебрен. — Перед адъюнктом барона Мома может открыться прекрасная перспектива построения собственной карьеры.

— Вне всякого сомнения, — согласился Хорнблауэр. — Однако вы излагаете свои собственные представления. Можете вы быть уверены, что барон Мома их разделяет? И если это так, то где гарантии того, что жители города последуют за ним?

— Я отвечаю за барона, уверяю вас, сэр. Я знаю… я осведомлен о его настроениях.

Не исключено, что Лебрен шпионил за своим хозяином в пользу имперского правительства, и без колебаний решил применить полученную информацию по другому, более перспективному назначению.

— А город? Другие власти?

— В тот день, когда вы взяли меня в плен, сэр, — сказал Лебрен, — из Парижа были присланы несколько образцов прокламаций и обзор имперских декретов, которые вскоре должны будут вступить в силу. Прокламации должны быть напечатаны (я отдал распоряжение об этом — это было последнее поручение, которое я выполнил), и в следующий понедельник расклеены, а декреты — опубликованы.

— Ну и?

— Они являются самыми суровыми в суровой истории Империи. Конскрипции: последние из класса 1815 года должны быть призваны, а остальные классы до 1802 года проревизированы. Мальчишки семнадцати лет, калеки, инвалиды, отцы семейств, даже те, кто купил себе освобождение — все подлежат призыву.

— Франция, должно быть, давно привыкла к конскрипциям.

— Франция скорее устала от них, сэр. Мне известно из официальных источников число дезертиров, и жестокость мер, предпринимаемых против них. Но дело не только в конскрипциях, сэр. Другие декреты еще более суровы. Налоги! Прямые, косвенные, droits r'eunis, [16] и прочие! Те из нас, кто переживет войну, останутся нищими.

— И вы полагаете, что обнародование данных декретов вызовет достаточно сильное негодование, чтобы стать причиной восстания?

— Может быть и нет. Но для деятельного предводителя это послужит прекрасной отправной точкой.

Лебрен мыслил достаточно трезво — последнее его замечание выглядело вполне логично и могло оказаться верным.

— Но что другие власти города? Военный губернатор? Префект департамента?

— Некоторые из них не представляют опасности. Мне так же хорошо известно их настроение, как и настроение барона Мома. Что до остальных: десяток своевременных арестов, воззвание к войскам в казармах, прибытие английских войск (ваших войск, сэр), вдохновенное обращение к народу, провозглашение осадного положения, закрытие ворот — и все кончено. Как вам известно, сэр, Гавр хорошо укреплен. Только армия с осадным парком может отбить его, а Бонапарту неоткуда ее взять. Новости как пожар распространяться по Империи, даже если Наполеон попытается скрыть их.

Этот Лебрен правильно мыслил и оценивал обстановку, хотя моральные его качества и вызывали сомнение. Тот набросок плана, который он кратко изложил, представлял собой типичный coup d''etat. [17] Если попытка увенчается успехом, результаты могут быть фантастическими. Даже если она не удастся, основы Империи будут потрясены. Измена заразна, как сказал Лебрен. Крысы на тонущем корабле с замечательной быстротой следуют примеру первого, кто пытается его покинуть. В случае неудачи затей Лебрена он ничем особенно не рискует, а вот выигрыш может быть огромным.

— Месье, — сказал Хорнблауэр, — все это время я проявлял терпение. Но до сих пор не услышал ни одного конкретного предложения. Слова, туманные идеи, надежды, желания — и это все, а я — занятой человек, как вам известно. Пожалуйста, выражайтесь яснее. И покороче, если это не слишком затруднит вас.

— В таком случае я буду предельно конкретен. Высадите меня на берег — во избежание подозрений меня можно направить с предложением об обмене пленными. Разрешите мне уверить господина барона в том, что он может рассчитывать на вашу немедленную поддержку. За эти три дня, до следующего понедельника, я завершу все приготовления. Тем временем вы остаетесь поблизости со всеми силами, которые вам удастся собрать. В тот момент, когда мы завладеем цитаделью, мы вывесим белый флаг, когда вы его увидите, то войдете в гавань и подавите остатки сопротивления. Взамен барон Мома получает лицензию на ввоз колониальных товаров, а вы, как джентльмен, даете мне слово чести поставить в известность короля Людовика, что именно я, Эркюль Лебрен, был первым, кто предложил вам эту схему.

— Ха-хм, — произнес Хорнблауэр. Теперь он редко использовал этот звук, из-за постоянных насмешек жены, но в момент кризиса он сорвался с его губ. Он должен подумать. Ему нужно время, чтобы подумать. Долгий разговор на французском, к употреблению которого он не привык, был утомителен. Хорнблауэр возвысил голос, чтобы его услышал часовой за дверью:

— Передайте охраннику, чтобы он увел заключенного.

— Но, сэр! — запротестовал Лебрен.

— Я сообщу вам о своем решении через час, — сказал Хорнблауэр. — Пока для видимости с вами должны обращаться сурово.