Шрифт:
— Успокойтесь, дружок, — ласково сказал Ардальон Иванович. — Трезвонить преждевременно. Мой нейтрофон — восстановитель звуковых колебаний — еще нуждается в доработке. Покамест он возвращает лишь след голоса Пушкина, когда поэт был в напряженном эмоциональном состоянии — гневе, радости, печали, тревоге… Я же добиваюсь, чтобы нейтрофон восстанавливал каждое произнесенное Пушкиным слово, если только на пальце у него был перстень.
Мне уже удалось решить сложнейшую задачу отфильтровки голоса поэта от сопутствующих шумов, от голосов других людей. Надеюсь, и последние трудности я преодолею, хотя они и колоссальны. Совершенно очевидно, что…
И, увлекшись, Гарин заговорил о магнитных моментах атомов, какой-то остаточной деформации объемных решеток…
— Все равно не понимаю! — взмолился я. — Хочу одного — сегодня же услышать Пушкина!
— Поздно. Не лучше ли завтра?
— Да разве я усну теперь? Ардальон Иванович, ну, пожалуйста, сделайте такую милость… Возьмите меня сейчас с собою!
— Ну, хорошо, — сдался Гарин. — Только предупреждаю, ехать далеко, за Ржевку.
— Хоть на край света!
…Открыв дверь, Ардальон Иванович щелкнул выключателем и пропустил меня в маленькую комнату. Выдвинув из-под кровати чемодан, извлек из него нечто блестящее, немного похожее на микроскоп.
— Нейтрофон, — устанавливая, аппарат на стол, пояснил Гарин. — Обратите внимание на оригинальность конструктивного решения контактора. Он выполнен таким образом…
— Но где же перстень? — нетерпеливо перебил я.
Вздохнув, Ардальон Иванович протянул мне шкатулку. Я нажал кнопку. Крышка шкатулки откинулась. Передо мной на голубой атласной подушечке засияло крупное золотое кольцо витой формы, малиновым огоньком вспыхнул агат… Вот он, пропавший талисман!
С душевным трепетом я поднес перстень к глазам. На восьмиугольном камне — знаки древнейших письмен.
— Что они значат? — спросил я.
— «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». Между прочим, и у Воронцовой был в точности такой же перстень. Этими перстнями и Пушкин, и Воронцова, прикладывая их к расплавленному сургучу или воску, запечатывали письма друг другу… Дайте-ка перстень… Я включу нейтрофон.
Ни жив ни мертв, я затаил дыхание. И вот в тишину комнатки ворвались чеканные звуки:
Прощай же, море! Не забуду Твоей торжественной красы И долго, долго слышать буду Твой гул в вечерние часы…Я слышал голос самого Пушкина — сильный, звучный, за внешней сдержанностью которого чувствовалась страстность, голос необыкновенно благозвучный, немножко даже поющий…
Голос умолк, но я боялся пошевелиться. И опять он раздался, но уже бурно, пламенно:
Желаю славы я, чтоб именем моим Твой слух был поражен всечастно, чтоб ты мною Окружена была, чтоб громкою молвою Все, все вокруг тебя звучало обо мне…Гарин чуть тронул винт настройки и шепнул:
— Тут последние годы Пушкина. Некоторые пишут, что он якобы в отчаянии сам искал смерти. Сейчас их опровергает сам поэт. Вслушайтесь в интонацию его голоса.
Я вздрогнул. Пушкин заговорил, словно обращаясь непосредственно ко мне, сначала тихо, задумчиво, а потом радостно, уверенно:
О нет, мне жизнь не надоела, Я жить люблю, я жить хочу, Душа не вовсе охладела, Утратя молодость свою. Еще хранятся наслажденья, Для любопытства моего, Для милых снов воображенья…— А сейчас, — предупредил Ардальон Иванович, — вы услышите не стихи…
Долгое шуршание, как ленивый дождь по стеклам, и внезапно глухо:
«Что делать? Драться?… А если — меня? Как же Наташа, дети, долги?… Простить? Нет! Выход один — дуэль».
Длительная тишина, два резких хлопка, разделенных временем, и совсем мальчишеский возглас:
«Браво!»
Я догадался — это воскликнул поэт, когда после его выстрела Дантес рухнул на снег.
Затем мерное похрустывание, и словно виновато: