– Кто ты? – хрипя, спросила она.

– Эльф, – ответил парень. – Я друг Сатира.

Он был невысок, худ и выглядел так, словно только что оправился от приступа тяжелой болезни, но она все еще тлеет в нем, незаметная и неизлечимая, как ностальгия.

– Где Сатир? – прошелестела Белка.

– Куда-то ушел, сказал, скоро вернется. И еще он просил передать, чтобы ты не волновалась. Теперь все будет хорошо. Отдыхай.

Она закрыла глаза, а вскоре тяжелый, как гранитная глыба, сон накрыл ее, и Белка провалилась в темноту.

В метро Сатир купил телефонную карту, позвонил парню из организации по прозвищу Гризли.

– Не приезжай ко мне, – сразу сказал тот. – Встретимся на площади…

– Я никуда не поеду, мы вообще больше не встретимся, – сказал

Сатир. – Я уезжаю в Карелию, у меня там в тайге живет знакомый отшельник. Так что выкладывай все по телефону, и побыстрее. – Никуда уезжать он, конечно же, не собирался, сказал скорее из конспирации.

– Верно. Тут вокруг меня какая-то подозрительная возня происходит.

Следят, по-моему. – Гризли помолчал. – Сегодня по всем каналам показывают репортаж о взрыве памятника и стрельбе. Истомина показали мертвого. Во всех ракурсах, со смакованием. Обгорел до неузнаваемости. Объясни, почему он вообще загорелся?

– Не время сейчас. Дальше.

– Ваню показали. Очки, пистолет… – Он снова замолчал.

– Да быстрее же! – рявкнул Сатир, оглядываясь по сторонам. Пока вокруг ничего подозрительного не происходило. Обычная московская суета.

– Когда фейерверк начался, вас тоже видно было, но смутно. Как вы побежали, через забор перелезли. Потом показали, как собаку за вами пустили. Это как шоу было! – Он завелся: – Твари! Твари! Потом еще собак подвезли. Показывали, как они след берут, как отпускают их.

Повторяли в каждом выпуске новостей. Репортер с радостью орал:

“Жалко, что вы не чувствуете запаха пороха и гари, что стоит здесь!”

Пожиратели падали.

Вообще, это чудо, что вы ушли. Молодцы!

– Из наших уже забрали кого?

– Я созванивался, пока никого. Но точно сказать трудно. Кто на дно лег, кто куда…

– Вызовут в ФСБ – ничего не бойся. Мы все спланировали без вас.

Рассказывай начистоту. Портреты описывай, не стесняйся. Нам теперь все равно. Скоро мы будем далеко.

– Спасибо, – отчего-то сказал Гризли. – Живите. Привет Белке.

Погоди, кто-то в дверь звонит.

Трубка стукнула, прошло несколько секунд.

– Все, за мной пришли. Я в глазок глянул: в штатском, незнакомые.

Скорее всего, оттуда. Давай поговорим напоследок. Как там Белка? Она с тобой?

– Нет, она… Она в одном потаенном месте, там не найдут.

– Да, Белка всегда умела в прятки играть. Лучше всех во дворе. А у меня никогда не получалось. Я большой, мне нигде не спрятаться.

На другом конце провода послышались глухие удары, вероятно, ломали железную дверь.

– Знаешь, – сказал Сатир, – когда все кончится, мы поедем на одно озеро. Это километров сто пятьдесят от Москвы. Соберем всех наших и отправимся. Ни еды с собой не возьмем, ничего. Будем рыбу ловить, охотиться. Вряд ли ты видел в жизни что-то лучше, чем то озеро.

Вокруг леса, болота на десятки километров, ни людей, ни машин. Никто про озеро не знает. Такая тишина и покой, что кажется, будто вечность уже наступила и времени больше не будет. А может, там действительно нет времени…

Удары участились. Сатир заговорил быстрее:

– Если бы ты видел… Там рыба ходит стаями, сверкая чешуей на солнце, похожая на горсть серебряных монет. Там вода прозрачна настолько, что ее замечаешь, только когда дует ветер и поднимает рябь. Там никогда не сгораешь на солнце. Там песок влажный и упругий, как мышцы вставшего на дыбы коня…

Последние слова он договаривал под грохот рухнувшей двери, стук от падения трубки и чужие крики. Гризли наверняка даже не сопротивлялся. Большой, добрый, ни разу в жизни никого не обидевший и не ударивший.

Квартира в полуподвале старого дома, которую снимал Эльф, превратилась в лазарет. Белка выздоравливала медленно. Много спала и часто стонала во сне, держась за перебинтованное горло. Сатир же спал совсем мало, и днем и ночью с готовностью отзываясь на каждое движение больной. От постоянного недосыпания глаза его покраснели и чесались, словно запорошенные песком. Он уже не различал дни и ночи, тем более что в грязное окно, едва-едва выступавшее над тротуаром, скудный ноябрьский свет почти не попадал.