Холодный ветер летел вдоль лесополосы, вздувал облачка пыли. Из-за деревьев показалась тощая фигурка Батрака. Облезлая кроличья шапчонка на голове, из-под нее светлый чубчик выбивается. Батрак, видимо, с утра выпил, и потому был настроен на произношение речей; лозунги партий, в которые он записался, в его голове путались, и он постоянно твердил что-то о праве каждого человека на достоинство и счастье. Батрак от Митиного отца, как от звеньевого, потребовал аккордной платы.

– У начальства проси! – сердито буркнул отец.

– Ты звеньевой и обязан защищать интересы трудящихся! – настаивал Батрак.

– Иди домой и пей дальше… По местам, ребята!

– Я требую аккордной платы за вредные условия работы! – восклицал

Батрак. – Я отрицаю ваш образ жизни, дикую невыносимую работу. Вы все тут в колхозе – невозможные люди! Вас уже почти не осталось, вы вымираете как этнографическое общество! Спасибо люди с Кавказа нас выручают… – Он кивнул в сторону Оглы, синтетическая куртка которого блестела на фоне разгорающейся полоски рассвета, – а то бы некому было тут совсем работать!

– А вот приди сегодня домой пьяный, живо скалкой угощу! – пригрозила своему сожителю Фекла. – И сто грамм тебе вечером не налью!

Митя тем временем встал на ступеньку сеялки, вцепился в поручень.

Мать, перед тем как Мите с отцом выйти из дома, сегодня утром советовала: обязательно пристегнись к поручню ремнем, а то голова закружится. Но Митя засмеялся – маленький он, что ли? Фекла даже пьяная с сеялки не падает.

“Так то Фекла! – сказала мать. – Она хоть и старая, хоть и пьет, а всю жизнь в поле, она привычная”.

Трактор взревел мотором, сеялки дернулись, лязгнули, поехали, вздымая клубы пыли. Митя с этой минуты чувствовал себя как бы в космосе, он теперь от всего мира отгорожен работой. Очки с респиратором очень пригодились: пыль поднялась густая, холодная, словно вихрились не крошки земли, но кусочки стали, оставшиеся в пашне со времен войны.

– Эге-гей! – будто из другой страны кричал Оглы. Ветер трепал капюшон его куртки.

Митя, стиснув зубы, наблюдал, как зерно мягко падает в семяпроводы, и гладил его, холодное даже через рукавицу – розовое травленое зерно с дурманящим шоколадным запахом, словно это был сладкий яд надежды.

– Эге-гей! – шумел Оглы, взмахивая рукой, озиралась вокруг, в клубах пыли не было видно поднимающегося солнца.

Фекла деловито помешивала зерно, совсем вроде бы трезвая. Вот и самогонщица, и деньги у нее водятся, а на севе каждую весну помогает, и в августе на ток приходит, зерно деревянной лопатой ворошит! Что заставило ее сегодня ранним утром выйти в поле? – подумалось Мите. Наверное, оттого, что Фекла – бездетная, в доме вроде кошки или собаки, вечно пьяный сожитель Батрак, которого кличут еще и Залетным!..

На второе прозвище он почти не обижается: “Да, товарищи, я залетел в вашу Тужиловку из дальних краев! Ведь я частично белорус, частично русский, частично литовец и частично еще кто-то…”

“Ты не частично, а полностью лодырь и тунеядец! – смеялись над ним мужики. – Если бы не Фекла, умирать бы тебе с голоду!”

“Зря смеетесь, дураки. Ведь в вас тоже течет кровь Дикого поля, от кочевников к вам перешла. Вы сами не знаете, кто вы такие, хотя и гордитесь своей вымирающей Тужиловкой. Моя мама, про которую я ничего не знаю, тоже, наверное, не знала, кто я такой! Но я сам чувствую, что по крови и по своей внутренней сущности я, товарищи, – интернационалист!”

Митя видел, как огорченный чем-то “интернационалист” идет домой – шарить по многочисленным Феклиным кладовкам.

Приближалась, темнела сквозь клубы пыли лесополоса. Неожиданно колесо сеялки подскочило на глыбе, и Митя, не успев ойкнуть, упал, ударившись затылком, защищенным шапкой, о землю, – недаром мать советовала привязаться ремнем к поручню!.. Сеялки, подпрыгивая, уходили к горизонту, исчезая в высоком облаке пыли. Над полем сияло холодное солнце, касаясь края земли. Пыль постепенно рассеивалась, было слышно, как уменьшает обороты дизель и останавливается вдалеке невидимый трактор. Наверное, сеяльщики заметили, что мальчика нигде не видно… Глаза Мити закрылись, невыносимо хотелось спать.

Ночью в церкви соседней Вешаловки служили всенощную, доносился отдаленный звон колоколов. Мать с деревенскими женщинами тоже туда ушла, и у Мити весь вечер было странное и горькое ощущение, будто она навсегда покинула дом.

Отец тоже не находил себе места, часто выходил во двор, колол зачем-то дрова, перебирал старые жерди. Митя потихоньку наблюдал за ним, следил, не блеснет ли горлышко бутылки. Но отец был трезв с того дня, как вернулся из милиции. Вот он опять пришел со двора в дом, лег на кровать. Бледное, почти больное лицо, на лбу сверкали капельки пота.