Шрифт:
– Скоро твой дед выздоровеет! – сказал Стриж, отводя глаза, и как-то нехорошо улыбнулся. Кожа его бледном лице перестала шелушиться от загара, ветер с пруда летел уже прохладный, купаться сегодня никто не отважился.
Он медленно, путаясь в шахматных фигурах, расставлял их на доске, собираясь сыграть партию с Игорем. – Уеду из поселка, и Прохору
Самсоновичу станет легче.
– Как уедешь? – удивился Игорь. – Куда?
– В Ленинград.
– Такого города больше нет, есть Питер.
– Ленинград тоже существует, и я там обязательно буду. Надо к делу прибиваться, надоело валять дурака. Вы хорошие ребята, с вами я чувствовал себя человеком.
– А ты разве не человек? Ты, может быть, даже лучше тех, которые считают себя настоящими людьми! – Игорь наморщил лоб, припоминая что-то важное, затем перевел взгляд на шахматную доску – самодельные фигурки за лето замызгались, трудно отличить белые от черных.
Сделали первые ходы. Стриж выиграл у Игоря пешку, и готовил атаку на королевском фланге. Игорь не торопился делать ответный ход. Блеснули зубы на загорелом лице:
– Слушай, Стриж, я знаю – ты не убивал! А еще я знаю, кто это сделал…
– Молчи! – вскрикнул Стриж, озираясь по сторонам.
– Завтра уеду из этого проклятого поселка! – Игорь перестал играть, пешка из его пальцев со стуком упала на фанеру доски. – Здесь нечем дышать… Папаша не хотел, чтобы я сюда приезжал, собирался отправить меня на испанский курорт…
Игорь вдруг зашатался, толкнул нечаянно шахматную доску: фигуры загремели, покатились в разные стороны. Юноша наклонился, поднял с травы обезглавленного короля, со стуком утвердил его на обшарпанной доске. Неожиданно молодой человек откинулся на засыхающую траву, ноги и руки его задергались, на губах появилась пена, сквозь загар проступила бледность.
Я шлепал его по щекам, но Игорь не приходил в себя, глаза его были закрыты.
К счастью, у парней, игравших в карты, нашлось немного водки. Мы влили ее в рот Игорю, он сделал глоток, пришел в себя.
– Что это было? Я шагнул в пропасть!..
– Ты, видно, на солнце перегрелся… – бормотал Стриж. – Прежде с тобой такое случалось?
– Нет, в первый раз.
– Тебе Игорек, нельзя думать о разной чепухе.
– Нахлынули видения, мне стало хорошо, затем во рту вспыхнул огонь…
Игорь отлеживался, я вместо Игоря завершал партию. Стриж тоже был не в себе, часто ошибался, и я быстро выиграл.
ПРОЩАЛЬНЫЕ СУВЕНИРЫ
Мы со Стрижом пришли к поезду проводить Игоря. Я подарил ему на память магнитные шахматы.
Стриж снял с пальца массивный перстень из нержавейки: держи, Игорек, я сам сделал!
Игорь в свою очередь вручил Стрижу небольшой карманный фонарик, а мне, как сельскому журналисту, авторучку.
Глаза у Стрижа были какие-то пустые, он вертел фонарик в руках, не зная, куда его деть.
Над вокзалом и всей округой шумели столетние тополя, посаженные графом Витте в день открытия этой железнодорожной ветки.
– Чего, дед, загрустил? – Игорь с вымученной улыбкой смотрел на
Прохора Самсоновича.
Тревожный августовский воздух, насыщенный запахами тленья, напоминал о братской могиле.
Подошел, скрипя тормозами, поезд, новенькие вагоны сияли на фоне дореволюционного вокзала и высокой водонапорной башни. И все же
Прохор Самсонович выглядел почему-то старше всех зданий, его массивная фигура тоже будто кренилась.
Из вокзала с башенками вышел дежурный в железнодорожной форме с блестящими пуговицами и новой красной фуражке. Раздался певучий звон бронзового колокола, на котором стоял год пуска железной дороги -
1884. Колокол считался музейным экспонатом, и, начищенный до блеска, ярко сиял. На ночь его снимали, чтобы не украли сборщики цветного металла.
Требовательный голос проводницы: занимайте ваши места!
Стриж поднес к глазам часы, взглянул на циферблат “Победы” и сказал, что его ждут во вторую смену. Кашлянул в кулак.
Прохор Самсонович собрался было протянуть Стрижу на прощанье веснушчатую ладонь, но передумал, его передернуло. Выпрямился, скрестил руки на животе – старинный начальственный жест, выражающий понимание и в то же время отчужденность.
Стриж, не шелохнувшись, смотрел на него.
– А ты тоже становишься седой, хотя был когда-то рыжий… – вздохнул старик, глядя на бывшего уголовника. Неожиданная догадка мелькнула в проницательных тусклых глазах. – Как тебя, понимаешь, зовут?
– Вася.
– А матушку твою как величают?
– Фросей звали, она умерла.
– Ну, ступай с богом, он нам всем судья!
– Вы же сами когда-то говорили, что Бога нет.
– Мало ли я что говорил… Иди своей дорогой, забудем всё плохое.