На горизонте точкой возникает грузовик, подъезжает, останавливается рядом с “Волгой”. Из кабины выходят, покачиваясь, колхозный кладовщик и шофер. Лица у них красные, оба крепко выпивши.

Соболезнуют, ахают, разводят руками.

Первый материт случайных свидетелей, машет кулаками, приказывает им разворачиваться и ехать в милицию за инспектором.

Грузовик уезжает.

“Надо что-то придумывать, Костик… – снова начинает Первый. – Пятно на весь район, на мой авторитет!”

“Чего тут думать – придется брать вину на себя!” – потухшим голосом произносит шофер.

“Ничего, Константин, прорвемся! Ты меня сейчас выручишь, а я тебя потом/оттуда/// вытащу. У меня везде могучие друзья. Даже в самой

Москве! Я за тебя похлопочу!”

Из молодой узкой груди шофера вырывается глубинный смертельный стон.

Закрыв лицо ладонями, Костик прислоняется к помятому боку “Волги”, по-детски, со всхлипом, рыдает.

В тот же вечер милиция составила протокол, все участники ДТП, как положено, расписались.

На следующее утро еще более изувеченную, – Костик нарочно наезжал с разгону на стволы деревьев – райкомовскую “Волгу” находят в лесополосе. Рядом, на березовом суку, висит на электрическом шнуре

Костик. Вот это уже зря! Все шло по плану – паренек взял вину на себя, участвовал в следственном эксперименте, дело обещали спустить на тормозах…

Вспоминая тот случай, Прохор Самсонович шмыгает крупным пористым носом, на глазах выступают слезы. Не уследил за Костиком, оставил одного. А надо было поехать с ним в город, поводить по ресторанам, развлечь…

Просто “дорожно-транспортное происшествие”, сокращенно “ДТП”.

– Милый добрый Костик! – бормочут распухшие от жары губы.

– Ты что, дед, плачешь, что ли? – оборачивается Игорь.

– Нет, помилуй Бог! – вздыхает Прохор Самсонович, стараясь не моргать влажными покрасневшими ресницами.

– Если старый атеист Бога вспомнил, значит, дело серьезное! – усмехается Игорь. – Не нужны мне твои тайны, успокойся.

– Тайна!.. У каждого человека, пожившего на свете, мешок тайн. И никому он их не откроет. Думаешь, у твоего отца меньше тайн?.. Вон опять фигура маячит в конце переулка – твой, небось, Игорек, охранник.

– Не нужны мне охранники – я сам боксер! – Игорь сжимает смуглый кулак. Сверкает в сумерках загорелая кожа. – Кто меня вздумает похитить, получит элементарно в рыло.

– Интересно, где живут тайные люди, охраняющие тебя? Я их не вижу, но замечаю: то за сараем тень мелькнет, то в саду. В стоге сена, что ли, прячутся?

– Я просил папашу, чтобы он не приставлял ко мне своих жандармов.

Поймаю хоть одного – набью физиономию.

– Набьешь ты ему… – ворчит Прохор Самсонович. – Он тебе такой прием сделает, долго будешь помнить.

– Надоели мне эти глупые разговоры! Пойду, прогуляюсь.

– Гляди там, с парнями не дерись, – напутствует Прохор Самсонович внука.

– С чего ты решил, что я буду с кем-то драться? – Игорь с подчеркнутым спокойствием застегивает пуговицы, находя их на ощупь.

– Пока! Не грусти, старина! – с задумчивой усмешкой произносит он и уходит в сторону парка. В темноте долго белеет его рубашка.

Недолго, примерно с полгода, мой отец был личным шофером Прохора

Самсоновича. Как раз с того дня, как похоронили Костю.

В обед отец приезжал домой на “Волге” – новой, полученной взамен разбитой, с таким же хромированным оленем на радиаторе. Отец распахивал дверцы, проветривая машину от духа начальника, а сам шел в дом.

Я, в то время семилетний пацан, усаживался на водительское кресло, крутил гладкий руль кофейного цвета.

Выходил из калитки мой почти ослепший дедушка, трогал горячий от солнца и двигателя капот машины:

“Вот как жизнь вперед идет! А ведь, кажется, еще вчера я возил молодого Первого на бричке, запряженной Красоткой…”

Дедушка боялся, что я заведу машину и куда-нибудь уеду. Иногда я включал приемник – дедушка пугался, грозил костылем.

“Вылезай, идоленок! Испортишь машину, что Прохор Самсоныч скажет?”

У отца был один недостаток – он любил выпить. Пропустив стакан-другой, поникал головой, вспоминал друзей-танкистов, погибших на войне, говорил, что водка сглаживает его теперешнюю жизнь, которая оказалась совсем не такой, о какой он мечтал на фронте.

Думал: победим, все будет по-другому! Но ничего не изменилось – такие же соломенные крыши, в некоторых деревнях печки топятся по-черному, питается народ в основном картошкой да капустой.

Физически отец был крепок, по утрам никогда не похмелялся. Прохор