– Замечательная история, – одобряю я.

– Да, заклеймили царь-батюшка весь наш род. И ведра-то прохудились.

Пустой звон остался. А чего не посмеяться, если под тобой вся

Русь-матушка? Верно?

Глаза у него большие, серые, веки припухшие – не от излишеств, а так, от природы. Вообще на это лицо было отпущено много материала: губы крупные, слегка вывернутые, из тех, что приходят с юга. А нос – более-менее лаптем, вполне российский нос, но имеет еще нечто вроде довеска. Именно так: будто остался кусок теста и нужно было его куда-то употребить, приладить на готовые уже формы – не выкидывать же добро.

Я люблю этот магазин за его удивительный запах: круглый год тут гуляет морской бриз, свежесть такая, будто за стеной не подсобки и склады, а необозримые просторы, будто сам Нептун прогуливается тут в свободное время. Здание ничем не примечательное – плоское, как коробка из-под сапог, вполне соответствует нормам второй половины двадцатого века. Но кафе оформлено со вкусом: мраморные столики на гнутых чугунных ножках, лесенка в углу – с такими же чугунными перилами. Русский модерн. Будто специально потрудились для нас с

Пятиведерниковым.

Он еще раз сосредоточенно пересчитывает монетки, сгребает в широкую ладонь – пальцы у него длинные, но как будто немного подагрические: в суставах утолщены, а на концах чуть вздернуты. Встает и направляется к прилавку, за которым хозяйничает худенькая невзрачная девчушка. В кафе появляется еще один посетитель: негр в отличном, ладно сидящем на его плотной фигуре кремовом костюме. Спортсмен?

Сутенер? Не исключено, что агент какой-нибудь тайной заморской полиции из отдела по борьбе с наркотиками. Негр удостаивает меня одним-единственным профессионально-безразличным поверхностным взглядом, а затем долго, но столь же как бы незаинтересованно изучает девушку за прилавком. Пятиведерников возвращается с жестянкой пива. Мы сидим в пальто, а вот негр свой плащик снял и интеллигентно повесил на стоящую при входе разлапистую вешалку. Мне хочется последовать его примеру – жарковато тут, но я боюсь, что это будет неправильно истолковано: будто бы мы можем оставаться здесь бесконечно долго. Нет, никак невозможно оставаться бесконечно долго, дети вот-вот вернутся из школы – материнские обязанности, да и

Мартин, наверно, соскучился.

– Что ж? – Пятиведерников переливает часть “пивка” в узкий высокий стакан, отхлебывает и морщится: не то, не то… – Готов, так сказать, выслушать ценные рацпредложения. Значит, имеете рецепт, как исправить мою жизненную стезю? Для начала – мыть вагоны, а далее?

Я не обязана отвечать на его вопрос.

– Почему вы не сотрудничаете в эмигрантских журналах? Вы способный человек. И слогом владеете.

– Хреном я владею! – парирует он.

– Одно другому не помеха.

– Вы полагаете? Тогда составьте протекцию!

– У вас есть кому составлять протекцию.

– Н-да?.. Павлинка, что ли? Бросьте, ее там за дурочку держат… А с чего это вы, собственно, взяли, что я владею, как вы изволили выразиться, слогом? – скромничает он.

– Читала одно ваше сочинение.

– Ну Павлина, ну предательница! Роется, значит, в моих бумагах, да еще посторонним показывает!

– Паулина тут ни при чем. Я читала ваше письмо, адресованное иерусалимским друзьям.

– Из-ви-ни-те – забыл!.. – присвистывает он. – Действительно… Так это что же получается? Получается, что у нас куча общих знакомых!

Н-да… Нигде не скроешься. А что за письмо? Я ведь многим писал.

– Про то, как вас в Риме собаки чуть не загрызли.

– А!.. Какие детали… И это увековечено. Всё как на ладони. Один я, дурак, никогда ничего не знаю.

– Это, наверно, потому, что вы интересуетесь только собой.

Окружающие для вас почти не существуют. Существуют постольку-поскольку.

– Как это, не откажите объяснить, постольку-поскольку?

– Постольку, поскольку они могут быть вам полезны.

– Интересно… Ценное наблюдение. Почти не знакомы, но окончательный приговор уже вынесен. – Он решительно подымается, но не для того, чтобы уйти, – вновь направляется к стойке и возвращается с еще одной точно такой же жестянкой. И опять морщится.

– Люди знающие утверждают, что израильское “Макаби” лучше здешнего пива, – сообщаю я просто так, индифферентно, ради общей информации.

– Не смею спорить. Собственного мнения не составил, поскольку не имел счастья отпробовать вашего “Макаби”, но готов поверить – такой гадости, как здешнее, это поискать! – И в подтверждение своих слов с презрением щелкает ногтем по опустевшей жестянке, так что та со звоном скатывается на пол и отпрыгивает под цветочный вазон.

Девушка за стойкой провожает ее полет недоуменным взглядом и, захватив щетку, тотчас направляется исправить непорядок. Выуживает беглянку из укрытия и отправляет в мусорный бачок.