Он шагал с опущенной головой, переживая недавнюю сцену и все еще чувствуя дуло пистолета у солнечного сплетения. Страх и собственное бессилие будто придавили его к земле. Великий и бесценный ум выдал короткое замыкание. Такой неудержимой, безоглядной ненависти к самому себе он еще не испытывал. Когда надо было показать жетоны двоим охранникам у двери в квартиру убитой докторши, Амальди вдруг приложил руку к сердцу, будто извиняясь за то, что забыл дома удостоверение.

– Мать моя! – охнул Фрезе, стоя на пороге.

Уже от входной двери была видна огромная лужа крови на кухонном полу.

Амальди отлепил руку от груди и стал самим собой – сыщиком, не упускающим из виду ни одной детали. С ходу включился в личное единоборство с убийцей и вновь обрел кошачью мягкость движений.

– Они были знакомы. Она его впустила, как видно, доверяла полностью, – сказал он помощнику.

Фрезе кивнул и молча указал пальцем на стену. Амальди, проследив за его взглядом, увидел надпись и проронил:

– Уведомление.

Они подошли поближе. Надпись гласила:

– Это что еще за хрень? – недоумевал Фрезе.

Амальди покачал головой.

– Странно, – произнес он после паузы, словно говоря с самим собой. – Как правило, маньяки раз от разу упрощают свои послания, делают их все более понятными. Им хочется, чтобы преследователи постигли все величие их ума. Они вовлекают тебя в свой замысел. Ты объективная сторона, в некотором роде гарантия их уверенности… Ты реальность, и к этой реальности они жаждут приобщиться…

– Только две прописные, – заметил Фрезе. – Ч и Д. По-моему, они и написаны пожирнее, как будто он обвел их два раза. Но Ч стоит в начале фразы, она и должна быть прописной, а Джакомо – имя собственное. Приятно читать собственное имя, написанное кровью?

– Это не мое имя. Это святой Иаков.

– Ну да. А почему он его подчеркнул?

– Давай думать. Ч и Д, только две буквы. Это не случайно. Иначе он бы написал «богом» и «отцем» с прописных… и «святой» тоже, поскольку он идет после точки. Ч и Д…

– Инициалы будущей жертвы. Сукин сын понимает, что мы разгадали его ребус, и не желает подставляться.

– Нет… не в этом дело. Тут что-то другое.

– Что?

– Не знаю… Будем думать… Листья. Давай искать сухие листья. Где он их спрятал? Представим, что он… заставляет нас искать клад. – Амальди натянул латексные перчатки и начал обследовать кухню.

Фрезе отправился на поиски в гостиную.

Минут десять сыщики вытаскивали посуду, заглядывали под шкафы, рылись в подушках, обшаривали ванную и другие уголки квартиры, но тут же ставили все на место.

– Джакомо, – вдруг позвал Фрезе с дрожью в голосе.

Амальди уловил эту дрожь, хотя и был далеко, в спальне. Он тут же вышел и увидел Фрезе с конвертом и письмом в одной руке и двумя засушенными листиками в другой. Амальди узнал письмо, еще не взяв его в руки.

– Извини, я прочел, – сообщил Фрезе. – Вот почему он подчеркнул… твое имя.

– Там, внутри… – забормотал Амальди, – листья были там… в письме?

Фрезе кивнул.

Амальди упал в кресло, расстегнул ворот рубашки. Ему не хватало воздуха. Да, единоборство действительно стало личным. Как много лет назад. Как в тот первый раз.

– Кто ж он, этот скот, Джакомо?

Но может быть, теперь он еще успеет вмешаться. Амальди вскочил.

– Ч – это Черутти, а Д – Джудитта. Надо ее предупредить, – сказал Амальди и кинулся к телефону.

Он позвонил в справочную узнать домашний телефон Джудитты. Пока набирал номер, горло сдавило узлом. Синьора Черутти сказала, что у Джудитты нынче дежурство в больнице.

– Синьора, прошу вас, когда она вернется, скажите, чтоб сидела дома и никому не открывала. Даже знакомым. – Не вдаваясь в объяснения, он повесил трубку.

Потом снова позвонил в справочную, где ему дали несколько телефонов больницы. Но везде, как назло, было занято.

– Посылай наряд, – бросил он Фрезе. – А сам сиди и дозванивайся. Скажи, чтоб задержали ее. Я иду туда.

Больше не взглянув на помощника, он вылетел из квартиры и помчался в больницу.