(Какие жуткие времена! — добавила от себя Эмма.)

Вот уже два года священник переписывал законы заново с тем, чтобы прекратить «безудержное распространение аморальных ценностей и господство греха». Внедрить эти законы в жизнь должна была синьория, но именно Савонарола, как член совета синьории, формулировал их и заставлял коллег-советников за них голосовать.

Скачки закрыли; за азартные игры подвергали пыткам; богохульствовать запрещалось, а клеветникам, если их ловили с поличным, протыкали язык. Светское пение не поощрялось а также танцы и игры. (Боже мой! Такое чувство, что все это делал Мартин Лютер! — Э.Ю.) Евреев перед Великим постом водили по улицам, и горожане швыряли в них навозом. Бордели были преданы огню, а распутных женщин выгнали за городские ворота. Слугам платили за доносы на хозяев, уличенных во всех этих грехах, однако вознаграждение тут же уходило на пожертвования в исповедальнях.

Тем не менее, несмотря на свои лютеранские идеалы и представления о том, как нужно управлять государством, синьория и ее совет, руководимый Савонаролой, были популярны, особенно среди торговцев среднего и высшего класса, поскольку налоги пересмотрели в их пользу. Налоги для богатых и бедных тоже пересмотрели — с тем, чтобы окончательно их разорить.

Наступило время религиозного рвения и набожности, с одной стороны, и растущего недовольства и безмолвного возмущения — с другой.

Все это достигло кульминации во время сожжения идолов в 1497 году.

(Надеюсь, тебе помогут мои заметки, хотя, честно говоря, меня от этого тошнит и я рада, что мне не пришлось жить в то время. Что бы ты принес в жертву в день сожжения идолов, мой дорогой? Ума не приложу. Даже самая мелкая, но любимая вещь — слишком большая жертва. — Э.Ю.)».

Юнг перерезал бечевку — и сразу пожалел об этом при виде надписи, сделанной синими чернилами. Сибил Куотермэн написала: «Герру доктору К. Г. Юнгу», напоминая ему о том, что это «Пакет номер один». Последние три слова были подчеркнуты тремя жирными линиями, проведенными без линейки. Они были волнистыми из-за вина, которое она выпила.

Отложив в сторону коричневую оберточную бумагу, Юнг обнаружил, что вкус Пилигрима в отношении переплетов столь же изыскан, как и в области каллиграфии. В отличие от первого дневника второй был переплетен в дымчато-серое сукно, как корабельный журнал. Быть может, расцветка являлась данью излюбленному «сфумато» Леонардо — «дымки времени», которой он заволок свои полотна? Вполне возможно.

Юнг посидел минутку, положив ладонь на обложку и рассеянно поглаживая ее. Он внушал самому себе:-«Переверни страницу!»

«Ну почему все это так печально?» — подумал он.

А потом понял: «Потому что последней, кто касался этой ткани, была леди Куотермэн, погребенная ныне под снегом».

Первая страница была почти пустой. С правой стороны, внизу, Пилигрим написал: «Молитесь, чтобы не впасть в отчаяние». А ниже — буквы «С. Мл.».

Сокращение ничего не говорило Юнгy, Но он решил, что спросит у автора.

На второй странице над словами нахально, без всяких объяснений, парила цифра:

7-е

А потом:

Вы, женщины, похваляющиеся своими украшениями, волосами, руками, я говорю вам — вы уродливы. Хотите увидеть истинную красоту? Посмотрите на благочестивых людей, в которых дух господствует над материей; посмотрите на того, кто молится, и вы увидите свет божественной красоты, озаряющий его, когда он закончил молитву. Тогда вы увидите красоту Господа, сияющую на его лице, и узрите лик ангельский.

Так нас журил Священник.

И далее:

Сон

Антонио Герардини, его жена, дочери и слуги собрались на площадь Синьории для сожжения идолов. Всем велели найти свою лепту. Годилась любая вещь, если только ее уже не выбрал кто-то из домочадцев. Они решили, что поедут на площадь в карете, но без гербов, дабы продемонстрировать свое благочестие.

В четыре часа пополудни Элизабетта собирала свою дань в спальне, складывая вещи на большую белую скатерть, которую она потом завяжет и понесет с собой. Залитая солнцем скатерть лежала у нее на кровати, туда оставалось положить всего одну вещь.

Кошка Элизабетты Корнелия сидела в дверном проеме. В приоткрытую дверь струились солнечные лучи. Шерстка у кошки была пятнистой, рыже-серой. Глаза зажмурены, а хвост свернулся в пыли вопросительным знаком.

Окна были открыты. Особняк, стоявший на холме, выходил фасадом на юго-запад, и Элизабетта видела смутные пятна на небе — там, где над речными туманами вздымался главный собор с колокольней и клубился дым первых костров.

Она села.

Последняя вещь, которую я люблю.

Она украдкой бросила взгляд на Корнелию.