Шрифт:
— Мы точно Кононову отпеваем, — шепнула Елена Нюте.
А Нюта!
Она стояла, вся затихшая, странно взволнованная и, не отрываясь, смотрела в пару устремленных на нее, казавшихся загадочными и необычайно красивыми при свете месяца, глаз Кручинина.
Странное ощущение пробуждалось в душе Нюты. Было сладко, грустно на сердце, а все тело горело как в огне, звон в ушах, шум в голове, и что-то болезненно-тяжелое, придавившее точно камнем все хрупкое существо Нюты.
— Что это, кажется, я больна! Не может быть… — вихрем пронеслось в ее мыслях, и вдруг острый, режущий приступ боли охватил ее.
Она дико вскрикнула и, упав на дорожку сада, забилась в конвульсиях, охваченная умопомрачительным приступом болей…
ГЛАВА ХХVI
С той самой минуты, как Николай Кручинин принес из сада сведенную судорогами Нюту и положил ее на койку в палате, все как-то сразу поняли весь ужас действительности.
Нюта заразилась от умиравшей Кононовой. Нюте грозила верная смерть.
Как менее суток тому назад вокруг постели Кононовой, так и сейчас у кровати Нюты сосредоточился весь врачебный персонал.
Как сегодня утром с замиранием сердца смотрели присутствовавшие с последним робким проблеском надежды в лицо Кононовой, так сейчас ночью глядели в лицо Нюты.
Это лицо чернело и видоизменялось с каждой секундой на виду у всех. Страшные судороги, повторявшиеся с каждым приступом боли, совершенно преображали его. Худенькое тело Нюты корчилось и извивалось в непосильных, жестоких, нечеловеческих муках.
С ужасом ждали сестры неизбежного конца…
Доктор Аврельский, бледный как смерть, с лицом, облитым потом, работал подле умирающей. Вспрыскивание за вспрыскиванием, припарки за припарками, горячие ванны, кислоты внутрь — ничто не помогало.
— Один Бог только может спасти ей, один только Бог! — тяжело вздыхая, сказал Аврельский, беспомощно сжимая руки.
Николай Кручинин вышел вперед.
— О, это будет величайшая несправедливость в мире, если она умрет! Поручите мне больную, коллега! — тихо и скорбно сорвалось горячим протестом с его дрогнувших уст.
— Мой молодой друг! В таких острых, тяжелых случаях заболевания наука бессильна. Мы имеем дело с редким осложнением, — Аврельский назвал латинским термином болезнь.
— О, Боже, — простонала возле Юматова.
— Нет, нет! Этого не должно быть! Нюта не умрет! Не должна умереть! — вырвалось из груди Розочки с конвульсивным, рыданием.
— Молчать, сейчас же молчать! — грозным шепотом произнес Аврельский багрово краснея своим желчным лицом. — Вы можете напугать ее, и она умрет раньше времени!
И он бережно склонился над корчившейся в судорогах, ничего уже не видевшей и не слышавшей Нютой.
— Да, надежды нет… — глухо произнес он спустя минуту.
— Поручите мне больную коллега!
Голос Николая Кручинина звучит скорее повелительно властно, нежели мольбою. В нем нет просьбы: здесь требование, требование — продиктованное чувством.
С той самой минуты, как ему рассказали о самоотверженном поступке этой девушки, когда, забыв себя, Нюта спасала его от катастрофы в ночь его горячечного безумия, он полюбил эту девушку, полюбил со всею силою своей честной, благородной натуры и не переставал в разлуке думать о ней. Весь мир, всю свою дальнейшую деятельность, всю свою жизнь он не мог уже представить себе без Нюты. Неотступно стоял перед ним ее светлый образ, ее кроткое, милое личико, ее серьезные, детски-вопрошающие чистые глаза.
Работать рука об руку с ней, работать для страждущих, отягощенных недугами людей, всю жизнь, — вот о чем мечтал за последние месяцы этот смелый духом и чистый помыслами юноша-врач.
И теперь надежды его должны рухнуть! Так нелепо, так дико и ненужно, силою призрачного случая, капризом изменчивой судьбы!
Нюта умирает, он может лишиться ее с минуты на минуту! Скоро, скоро, может быть, сейчас…
— Нет! Этого быть не может! Сестра Розанова у права! Она должна жить во что бы то ни стало, и она будет жить, будет! — срывается с его губ властным криком, криком борца-воителя, бросающегося в последний бой.
И опустившись на колени, он склонился над больной, пощупал ее пульс, посмотрел в лицо, глаза, затем, с лихорадочной поспешностью, начал работать.
Теперь уже не он слушает приказания старшего коллеги, теперь Аврельский повинуется, как мальчик, ему. И не один Аврельский — Ярменко, сестры, сиделки, — все сгруппировалось вокруг него и Нюты.
Он отдает приказания коротко, резко, как власть имущий. Его слушаются безропотно. Должно быть есть в нем сейчас что-то, в этом юноше, что-то дающее право распоряжаться мудрыми, опытными людьми.