Вечером позвонила Катькина мама. Сначала я думал, что это Катька. В трубке долго молчали, хлюпали носом. Наконец охрипший, зареванный голос сказал:

–  Гад ты, Валерка. Сволочь. Из-за тебя Катюху машина сбила. «КамАЗ». Слышишь меня?!

–  Слышу-слышу, - успокоил я несостоявшуюся тещу.
– Только я-то при чем? Я домой шел.

–  Скотина! Она в реанимации сейчас. Если не умрет, на всю жизнь останется инвалидом.

–  Сочувствую вам, Зоя Степановна, сочувствую, - произнес равнодушие - Ну? Что-то еще? Зачем вы позвонили?

–  Ах ты… ах… - задохнулась училка.
– Проклинаю тебя! Проклинаю!!! Чтоб ты сдох, мерзавец! Чтоб…

Я просто повесил трубку.

–  Тебе не нравится осень?
– спросила Катька.
– Ах да, извини, забыла.

–  Не нравится?!
– прорычал я.
– Да ты!., ты!..

–  Я ничего не подстраивала, - она качнула головой.
– Нет. Помню… машина… большая, гудящая. Я… потеряла сознание. Очнулась здесь.

–  Врешь! Врешь!
– я не слушал ее. Кричал, брызжа слюной.

–  А я мечтала. Всегда. В раю, наверное, тоже вечная осень.

–  В аду! В гробу самое место этой дерьмовой непогоде!

–  Природа успокаивается, замирает. Люди собирают урожай после летней страды; на морских курортах - бархатный сезон.

–  Отвратительное, сволочное время года.
– Я немного успокоился. Чуть-чуть.
– Будь оно проклято!

–  Посмотри на синее бездонное небо, на яркое ласковое солнце. Видишь - золотая осень вокруг, бабье лето. Как вкусно пахнут палые листья, - она нагнулась, подхватила в охапку бурый осклизлый ком, прижала к лицу.

Меня передернуло от омерзения.

–  Дождь, - сказал я.
– Поганый ливень хлещет по крыше и не дает спать. Жирные комья грязи липнут к ботинкам.

–  Взгляни на чистые, безукоризненно умытые окна домов, на радужные блики стекол. А свежесть, разлитая в воздухе? Чувствуешь? Асфальт - мокрый, глянцевый, нет пыли и жары. Как прекрасно.

–  Везде лужи. Воняет гнилью, и губы трескаются от ледяного ветра. Он гудит в водосточных трубах, раскачивает провода; лампы в фонарях трещат и мигают.

–  Мягкий теплый вечер кружевной шалью ниспадает на плечи домов; осколки звезд, словно крупные кристаллы соли на темной скатерке неба. Луна улыбается, чертит косые дорожки на мостовых и тротуарах; окутанные молочным туманом деревья сверкают платиновыми прожилками червленых листьев.

–  Воробьи. Маленькие сученыши гадят на подоконник. Прыгают по узловатым веткам клена напротив подъезда. Косят злым глазом, роются в урне.

–  Так светло ночью, можно сесть у окна и читать. Слепой мелкий дождик - да, я знаю, слепым называют дождь, который идет днем, при свете солнца, но чем луна хуже?
– он будет тихо пришептывать, смывая усталость с крон деревьев, и оборачиваться каплями росы поутру. Я выйду на улицу, закружусь в невесомом танце среди терпко благоухающих кустов жасмина и сирени. Звуки «Осенней сонаты» разольются округ, заполонят мир тысячей хрустальных колокольчиков; одинокий тополь-дебютант, притворившись опытным дирижером, взмахнет руками-ветками. Призрачный хор цикад плавно вступит в основную партию, эфемерные скрипки и печальный голос флейты добавят в звучание минорную ноту. Я буду петь, смеяться, плакать навзрыд, Город исчезнет, растворится, и я, обессилев, присяду на шелковистую луговую траву. Васильки, ромашки, анютины глазки будут приветливо кивать мне венчиками. Любопытная полевка высунется из норы, забавно поведет усатой мордочкой, звонко чихнет и вновь скроется в своем жилище. А я… я опять продолжу этот безумный волшебный танец.

–  Холодно. В дрянном магазине совсем нет перчаток. И варежек там нет. Нет теплых курток, одни ветровки. Я напяливаю два свитера и две пары носков. Я плохо сплю ночью, я совершенно не сплю. Ведро чересчур быстро наполняется, тяжелое жестяное ведро. Я бегаю по лестнице - вверх-вниз, проливая воду на ноги. Трещина в потолке расширяется, от нее ответвляются новые. Когда дождь падает отвесной стеной, приходится подставлять второе ведро - с фекалиями и мочой. С потолка льются мутные струйки, брызги летят во все стороны. Я хватаю заляпанную нечистотами ручку, кривлюсь и морщусь, но его тоже нужно выносить. Вонь шибает в нос, а к горлу подступает тошнота.

–  Деревья похожи на костры - горят, плавятся ярким огнем, рассеивая дым листьев. Соломенный зрачок солнца в ясном окоеме неба с добродушием взирает на слегка приувядшие краски. Хоровод пастельных тонов и пряных запахов кружит голову. Под моей подушкой спрятан томик Пастернака, я достану его, открою на любой странице, не буду смотреть, что там, - давно выучила наизусть. Продекламирую…

Тучи. Комковатые, бесформенные. Серый свинец неба. Уныние, безнадежность, депрессия. Острое лезвие у запястья. Тусклый блик хищного жала. Ванной нет, я бы наполнил ее теплой водой. Без воды слишком больно. Муторно без воды. В луже не получится, понимаешь, ты, сука?! Вода в луже чересчур холодная.

–  …Еще пышней и бесшабашней шумите, осыпайтесь, листья, и чашу горечи вчерашней сегодняшней тоской превысьте.

–  Дура, - прошипел я.
– Сумасшедшая. Хватит грузить! Ты специально, да? На твои нелепые ужимки не поведется даже самый последний лох. Отвали! Отстань от меня! Да хоть сдохни еще раз. Снова. Иди в рай, в ад, куда угодно, но перестань мозолить глаза! Не раздражай меня, слышишь?! Прекрати, немедленно прекрати читать стихи. Кто это? Лермонтов? Я не люблю Лермонтова!