Шрифт:
– Отключите свет, газ, воду. Возьмите документы, деньги, продукты, воду, медикаменты. Предупредите соседей, окажите помощь больным и престарелым. Сбор на эвакопунктах Северного и Западного районов, вывоз из которых будет осуществляться железнодорожным и автомобильным транспортом. Также будут организованы пешие колонны. Сам туман, предположительно, не опасен, угрозу представляют неизвестные формы жизни, обнаруженные…
Ксюша растерянно вглядывалась в стелющуюся за окнами мглу. За спиной шумно дышала Люда.
– Там… - Она всхлипнула.
– Там…
– …повторяю: враждебные человеку формы… Ксюша не видела, что - там. Но ей было страшно,
страшно до оглушительно звонкой, вибрирующей пустоты в голове, ватных, негнущихся ног и противного, вяжущего привкуса во рту.
– Пойдем!
– истерически взвизгнула Люда.
– Пойдем, ради бога, пока они не пришли и…
Кто «они»?
– хотела спросить Ксюша, а ноги уже несли ее вперед.
«…лено чрезвычайное положение!
– гремело в динамиках, когда девушки выбегали из здания навстречу бурлящей толпе, мгновенно образовавшимся пробкам и гибели привычно-обыденного.
– Соблюдайте спокойствие и порядок. При невозможности эвакуации…»
Девушки двигались в непроницаемой для света, ощутимо вязкой мути, как в киселе, как в дурном сне, нескончаемом кошмаре, когда хочется проснуться, когда за то, чтобы проснуться, можно отдать полжизни, но сил не хватает, хуже - их совершенно нет, силы давно иссякли, последний отчаянный рывок забрал эти крошечные остатки сил, но вместо того, чтобы вывести из кошмара, погрузил в новый, еще более отвратительный, в котором наконец-то появились… они. Да! пусть! наконец-то. Ты устала бояться,'устала шарахаться от каждого встречного, где они, неизвестные и враждебные формы? Где враг?!
И они появились. Медлительные, размыто-кисейные, похожие на медуз, на рыб, вообще ни на что не похожие. Они плавно кружили над ополоумевшей, невменяемой от ужаса толпой и неторопливо, разборчиво выхватывали то одну, то другую жертву…
После те, кто выжил, рассказывали о ртутно блестящих, переползающих с места на место лужах - пластунах; о пепельных сгустках, напоминающих воздушные шары; о тихом шорохе разворачивающегося и скользящего со змеиной грацией «серпантина». Тем, кто выжил, катастрофически не хватало слов, и они называли все эти ленты, и сгустки, и шары первым, что приходило в голову. Ведь как-то нужно было их называть. Все это было после, а тогда… никто не ощущал ничего, кроме страха.
Туман наползал на город, окутывал, оплетал жуткой сетью, его рыхлые молочные пласты погребали под собой людей, машины, улицы. В вышине белесая дымка истончалась, и крыши домов сливались с серой известкой неба. В навалившейся в одночасье мгле мелькали бледные чужеродные тени. Городом владела паника.
Я никогда не брошу тебя, сказал он давным-давно, в прошлой, досентябрьской жизни. Даже если умру.
«Даже если умру», - пишешь ты на невидимом стекле. Оно давит, давит со всех сторон, если писать - становится не так тяжело, и кажется, что давление слабеет, исчезает.
«Коля…» - палец скользит по твердой, слегка упругой поверхности.
«Коля…»
Ты - мушка в янтаре, в доисторическом янтаре. Прекрасно сохранившийся осколок эпохи. Время бежит тебя, и твой удел - ждать, ждать, ждать, пока однажды…
«Ты прекрасна, возлюбленная моя», - говорил он, смеясь.
«Песнь песней?» - узнавала ты.
«Как лента алая губы твои, - продолжал он.
– Глаза твои голубиные под кудрями твоими».
И ты счастливо жмурилась, думая: еще, говори еще, не останавливайся, пожалуйста, мне так приятно слышать это.
«Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей, - говорил Коля и тут же шутливо предлагал: - Выходи за меня замуж».
Это у вас была такая игра. На самом деле до свадьбы оставалось всего ничего. Ее, посовещавшись с родственниками, назначили на октябрь. Уже и заявление в ЗАГС подали: очередь там, загодя надо. А Коля раз за разом все просил твоей руки.
И ты с радостью подыгрывала ему. Обещала, отказывала, дразнила. Но тогда, в тот незабываемо долгий августовский вечер - вы еще бродили в парке, сидели на скамеечке возле фонтана, и струи воды, бьющие из гранитной чаши, искрились в лучах предзакатного солнца, - он, внезапно посерьезнев, сказал: я никогда не брошу тебя.
Ты лишь крепче обняла его, прошептала: зачем… Давать такие обязательства? А вдруг…
«Думаешь, любовь - это только свобода?
– Он гладил твои волосы, и тебе было - так хорошо, так… - Еще и ответственность».
Я тоже не брошу тебя, пообещала ты. Никогда. Случай, лежавший у бортика фонтана и притворявшийся лохматой дворнягой, зыркнул на влюбленных желтыми глазищами и что-то отметил для себя: за неимением блокнота - когтями на фигурной брусчатке. Случай знал: клин вышибают исключительно клином. Случаю предстояло собрать еще много свобод и ответственностей, как можно больше. И, накопив критическую массу, бросить их против другой, иной свободы. Ведь любая свобода кончается там, где начинается чужая.