А ещё за окном виден кусок зелёной девятиэтажки. Смотрю на него, и молчу.

Юлька взгляд поймала. Бокал мне в руку суёт.

— Давай за Дениску, не чокаясь. Пусть земля ему будет пухом.

Пьём. В носу щиплет. Нажралась, значит. Глаза на мокром месте.

— Юлька… — скулить начинаю, — Я ж за Дениса замуж собиралась… Мы дочку хотели… Настей бы назвали! Как Динька хотел… Я скучаю по нему, Юль…

— Знаю. Завтра его навестим, хочешь?

— Хочу… Мы розы ему купим, да?

— Купим. Десять роз. Красных.

— Нет, белых!

— Белых. Как хочешь.

Молчим. Каждый о своём.

— Юль… — протягиваю палочку, — А зачем нам замуж выходить?

— Не знаю… — берёт палочку, и крошит её в пальцах, — У всех мужья есть. А у нас нету.

Шарю в пакете с палочками рукой, ничего не обнаруживаю, и лезу в шкафчик за сухариками.

— У меня Артём есть. — То ли хвалюсь, то ли оправдываюсь.

— А у меня — Пашка… — Запускает руку в пакет с сухарями.

— А Артём меня замуж позвал, Юль… — Теперь точно понятно: оправдываюсь.

Юлька криво улыбается:

— А то непонятно было… И когда?

— Летом следующим… Ты — свидетельница…

Громко хрустим сухарями, и смотрим в окно.

— А у меня поклонник новый. Владиком зовут. Хошь, фотку покажу? — Юлька лезет в карман за телефоном.

Смотрим на Владика.

— Ничё такой… — Это я одобряю. — Симпатичный. Тоже замуж зовёт?

В Юлькиных пальцах ломается ванильный сухарь. Губы растягиваются в улыбке, и тихо подпевают Таркану: "Ду-ду-ду-ду-ду…"

— Позовёт. Никуда не денется… А то ж это нихуя несправедливо получается: ты, значит, жаба такая, замуж собралась, а Ершовой хуй по всей роже? Ещё вместе замуж выйдем. Две старые маразматички, бля…

Ржём, и хрустим сухарями.

За окном — субботний вечер.

Старый тополь трясёт больными, пятнистыми листьями, и разноцветными презервативами.

В хач-кафе "Кабак Быдляк" поёт Таркан.

В куске девятиэтажки напротив, зажегся свет на втором этаже.

Завтра купим десять белых роз и пойдём к Денису.

А летом мы с Юлькой выйдем замуж.

А если и не выйдем — то это не страшно.

Семья у нас и так есть.

Я. Юлька. Наши с ней дети. Кот. Собака. И мешок ванильных сухарей.

Агриппине Григорьевне Кустанаевой было 85 лет. Про таких как она, в народе говорят: "Сухое дерево долго скрипит". Всех радостей в её жизни было — походы по воскресеньям в церковь, да квадрат давно немытого окна.

Жила Агриппина Григорьевна в коммуналке. В соседях у неё была молодая семья с двумя детьми и лохматой собачонкой Мишкой.

Мишка, правда, появился чуть позднее, уже при ней. Несуразный чёрный щенок с большой бородатой головой и круглыми, пуговичными глазами. Мишка гадил под облезлой дверью комнаты Агриппины Григорьевны, и оповещал её о содеянном тоненьким визгом.

Тогда баба Граня, опираясь сухими, узловатыми руками на подоконник, тяжело поднималась, доставала из-за шкафа старую тельняшку, и шла открывать дверь.

В коридоре было темно, а баба Граня плохо видела. Очки у неё были старые, купленные ещё в 60-е годы. Дужки у них отсутствовали давно, поэтому баба Граня пользовалась резинкой от трусов. Резинка от трусов была незаменимой вещью в хозяйстве Бабы Грани: на ней держалось практически всё её имущество. На резинке были старые наручные часы, которые давно не ходили, но неизменно присутствовали на руке; на резинке был войлочный чепец, в котором старуха ходила дома; на резинке были допотопные чёрные галоши, которые оставляли чёрные полосы на линолеуме, и молодая соседка, бранясь, оттирала потом пол наждачной бумагой; резинкой был перехвачен её старый фланелевый халат, и большой запас резинки лежал в её допотопном шифоньере под скомканными жёлтыми тряпками. Всё, что беспокоило бабу Граню — это то, чтоб запас резинки не иссяк.

Пенсию ей платили исправно, еды ей много не требовалось, поэтому стопка зелёных трёшек и голубых пятёрок, перехваченная всё той же резинкой от трусов, лежала практически нетронутой за иконой Николая Чудотворца.

Поправив резинку от очков, баба Граня наклонилась с тельняшкой к порогу, и щуря выцветшие голубые глаза, наощупь провела полосатой тряпкой по полу. Потом распрямилась, и поднесла тряпку к носу. Принюхалась. Удовлетворённо кивнула, и закрыла дверь.

Она прошла мимо жёлтого дивана с торчащими пружинами, опёрлась на железную спинку кровати, и немножко постояла. Дотянувшись до шифоньера, кинула за него скомканную тельняшку. Потом двинулась дальше, к окну. Села на кривую шаткую табуретку, накрытую куском шерстяного платка, и провела сухой ладонью по подоконнику…

Своих детей у бабы Грани не было. Может, не успела, а может, не смогла — об этом никто не знал.

Муж у неё был. Но недолго. Замуж баба Граня вышла поздно, в 40 лет. А через год началась война.

Похоронка пришла уже в августе 41-го, и легла в ящик старого комода рядом с тремя письмами от мужа, подписанными "Всегда твой, муж Иван" и его фотокарточкой.

Каждый день, сидя у окна, баба Граня шептала еле заметными на морщинистом лице бескровными губами: "Господи, Иисусе Христе, да когда ж ты меня уже приберёшь-то?"