— Всем «добро» по домам!

— Чего ты ему сказал? — удивился Аркашка.

— Да уж поговорили, — уклончиво и со значением объяснил Генка. Не мог же он сообщить, что Дударь просто посмотрел на часы и спохватился. Служба не должна мешать учебному процессу — такова была категорическая установка военрука.

Главный старшина описывал инцидент на разводе и то и дело рвал бумагу. Рапорт получался недостаточно убедительным. Боцман для порядка задумался, еще раз посмотрел на часы и всех распустил. Он даже не стал принимать выполненную работу. Паркет в актовом зале и так уже давно блестел.

Ребята смотрели на Генку как на освободителя. А тот скромничал:

— Чего там. Все нормально… Так поговорил — вовек не забудет! — Потом он ехидно засмеялся и передразнил: — Факт!

Через пятнадцать минут после начала занятий спецшколу взбудоражил неурочный сигнал. Горнист явственно играл большой сбор.

Вскоре капитан 3-го ранга Радько уже по-особому выстраивал роты вдоль стен актового зала. Задние шеренги комплектовались из рослых парней, спереди поставили коротышек. Таким образом, каждый ученик, как в театре, мог без помех видеть середину зала. Затем Куржак и другие двоечники в гражданской одежде были выведены из строя. Им военрук прошептал удалиться. Шея у Радько оказалась забинтованной. Соревнование в громкости с медным ревом школьного оркестра окончилось не в его пользу. Константин Васильевич командовал при помощи маленького серебряного свистка. Длинная трель означала — «равняйсь!», короткий сигнал — «смирно!», два коротких — «вольно!».

— «Вольно!» — это не значит вольно, — хрипел военрук. — Нечего перед наркомом гусарить.

По рядам прошелестел восторженный шумок. Прошелестел и затих. Теперь стало понятным, отчего отменили занятия. Напротив, через дорогу, в корпусах Высшего военно-морского училища имени М. В. Фрунзе находился сам народный комиссар Военно-Морского Флота. Его ждали в спецшколе с минуты на минуту.

Сергей Петрович Уфимцев на построение не вышел. Через рассыльного в директорский кабинет был вызван боцман, третий кадровый военный моряк из всей спецшколы. Плотно притворив за ним дверь, Сергей Петрович объявил:

— Дударь! Вы адмирал! Становитесь в том углу, а я буду докладывать.

Очевидно, главный старшина Дударь не одобрил выправку директора, и вскоре Уфимцев отбыл из спецшколы «по срочному вызову гороно».

Встреча с наркомом дежурного по школе преподавателя Святогорова, по мнению Сергея Петровича, была в такой же степени нежелательна. Еще скомандует: «Попрошу смирно!» Поэтому директор предложил Святогорову тоже отбыть со своего поста, но не так далеко.

— Тщательно проверяйте наряд по школе, — завещал Уфимцев в вестибюле. — Обращайте особое внимание на внешний вид учеников и чистоту всех помещений.

За два месяца старое, запущенное здание совершенно преобразилось. В сверкании натертого паркета не так замечались его изъяны. Лоснились свежей краской стены коридоров. В классах выстроились просторные светло-бежевые парты. Стоимость ремонта уже в три раза превысила сумму, отпущенную Наркоматом просвещения. Каким образом удавалась Уфимцеву эта высшая математика, не представляли даже специалисты. Михаил Тихонович обходил этаж за этажом и думал, что такую школу вполне можно показывать члену правительства.

В туалете восьмых классов дежурный подозрительно повел носом. В воздухе как будто еще не рассеялся табачный дым.

— Смирно! — выскочил навстречу дневальный. К кому относилась команда, так и осталось неизвестным, поскольку, кроме дневального, в туалете никого не было. Григорий Мымрин с сине-белой повязкой на рукаве, нисколько не смущаясь этим обстоятельством, подошел к Святогорову и доложил:

— В гальюне третьей роты по списку числится шесть очков. Пять исправных, один засорился.

— Вольно! — растерялся преподаватель. Михаил Тихонович не знал, как ему поступить. Курильщики карались беспощадно, но дым — лишь косвенное доказательство. Пусть так. Однако мальчик проявляет наглость, как и тогда с угрозой обратиться в арбитраж. Его рапорт — издевательство. Но вот глаза… В слегка расширенных зрачках Мымрина застыла растерянность и удивление.

— Продолжайте нести службу, — сухо сказал Михаил Тихонович. — И будьте внимательны…

Уже в коридоре Святогоров сообразил, что его совет можно понять и так: «Кури, но больше не попадайся!» Ничего себе педагогика.

О происшествии следовало записать в журнал замечаний. Михаил Тихонович так и собрался поступить, Но вот глаза… Каждый раз, когда дежурный по школе брался за вставочку, перед ним возникали глаза. Возможно, Мымрин просто испугался, и все остальное произошло неожиданно для него самого? Тогда, обидевшись, Михаил Тихонович просто поставит себя на одну доску с растерявшимся мальчишкой. Запись в журнале могла иметь не однозначный педагогический результат. Такие эксперименты Святогоров не одобрял. Он решительно отложил вставочку. Скандальная встреча с Мымриным до поры до времени была оставлена им без последствий.